Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

листы в огонь. Бумага занялась, съежилась и почернела.

— А жалко, между прочим, — заметил он, глядя в печку. — Хороша была бумага для вашей новой роли. Доктор с пятном, выгнанный за кражу спирта, — бандиты бы прослезились от умиления. Ну ничего. Напишем вам биографию поновее и почище. То есть погрязнее.

— У вас все шутки такие?

— Какая служба, такие и шутки, — засмеялся Ракитин и закрыл дверцу. — Но, думаю, это все не понадобится.

Неделя прошла тихо. Ракитин уехал без прощаний: утром фанза уже стояла пустая, будто в ней никто и не жил. Лагерь гудел, готовился к маршу, с севера подтягивались пополнения и обозы.

А Стрижак поправлялся с такой скоростью, что Березин завел на него отдельную тетрадь и заполнял ее молча, с озадаченным видом. Раны на голени закрылись по краям, середина затянулась молодой розовой кожей, тонкой, но целой. Швы с плеча я снял давно, рука работала. Стрижак начал вставать, потом ходить вдоль нар, держась за стену, потом раздобыл где-то палку и принялся ковылять по всей лекарне, наводя страх на врачей и санитаров. Ходил он пока плохо, но ходил, и с каждым днем тверже.

— В седло когда? — спрашивал он при каждой перевязке.

— Через месяц спросишь еще раз.

— Тиран и мучитель. Вот пойду и самому Мищенко на тебя пожалуюсь. Или Куропаткину. А там и царь недалеко.

Пожаловаться он не успел.

За мной пришли утром: к командующему, срочно. Я шел через лагерь и снова прикидывал, что стряслось, а когда вошел и увидел лицо Мищенко, прикидывать перестал. Понял.

Он сидел за столом, и перед ним лежал лист. Один-единственный, и генерал смотрел на него так, будто там сообщали о проигранном сражении.

— Читай, — сказал он и двинул лист по столу ко мне.

Бумага пришла через штаб Куропаткина. Наверху значилось Главное управление Российского общества Красного Креста, номера, входящие, печати. А ниже несколько строк:

«Ввиду катастрофической нехватки опытных хирургов и угрозы эпидемических заболеваний немедленно откомандировать доктора Дмитриева в Харбин. Исполнение проконтролировать».

— Приказ, — сказал Мищенко. — Главное управление Креста, а там кто рядом, знаешь? Императрица Мария Федоровна, покровительница. И спущено через штаб командующего, с отметкой донести об исполнении. Тут, доктор, не поспоришь. Тут и мне положено взять под козырек.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Понимает он. — Мищенко тяжело поднялся из-за стола и прошелся. — Я тебя при себе оставить хотел. До конца войны. Врач ты редкий, и голова у тебя работает так, что иному штабу впору. А тебя выдергивают, как морковку с грядки, и даже спросить меня не сочли нужным. И знаешь, что обиднее всего? Чую я, чья это рука. Жандарм твой неделю как укатил, и на тебе, бумага. Отродясь за нашими канцеляриями такой прыти не водилось.

Я молчал. А что тут скажешь.

— Молчишь. И правильно молчишь. — Он вздохнул и остановился. — Ладно. Хирурги в Харбине вправду нужны, госпитали стоном стоят, тиф ползет. Может, там от тебя больше проку будет. Умом понимаю. А все одно жалко.

Он повернулся ко мне.

— Собирайся. Послезавтра на север пойдет колонна, с ней и поедешь, предписание и довольствие тебе нынче же выправят. Стрижака своего проведай напоследок, а то он мне лекарню по бревну раскатает, когда узнает, что ты уехал. — Он протянул руку, и рукопожатие вышло долгим. — Спасибо тебе, доктор. За все. Про главное молчу, сам понимаешь. Даст бог, свидимся.

— Даст бог, ваше превосходительство. И вам спасибо. За все.

— Иди уже. — Он отвернулся к карте, где севернее лагеря темнел карандашный кружок с надписью «Сандепу». — И игрушку мою береги. Но не дай Бог она пригодится — стреляй и бей рукояткой по лбу.

Я козырнул и вышел.

* * *

Глава 9

Стрижак принял новость примерно так, как я и рассчитывал. Сначала молчал, потом грохнул палкой об пол, и с дальних нар приподнялись два раненых.

— Харбин! — сообщил он всей лекарне. — Нет, вы слыхали? Тиф у них там, хирургов нет. А у нас тут что, воды на Кавказе? У нас тут японец!

— Матвей Кузьмич, сядь.

— Не сяду, — ответил он и сел. Нога после ходьбы дрожала, и он чувствовал это не хуже меня. — Чья работа, доктор? Кто тебя выдернул?

— Красный Крест. Бумага из Петербурга, через штаб командующего. С такой бумагой не поспоришь, ее и Мищенко исполняет.

— Из Петербурга, — повторил он и посопел. — Далеко глядят. Самого нужного человека из отряда — и в тифозный барак, вшей давить.

Березин стоял неподалеку со своей тетрадью и делал вид, что ничего не слышит. Подозреваю, мой отъезд его скорее устраивал.

Последнюю перевязку я делал сам, не торопясь. Рана на голени закрылась почти вся, молодая кожа держалась, стопа теплая. Повезло мужику. Точнее, повезло, что плесень моя сработала, но вслух я такое не говорю.

— Значит, так, — сказал я, накладывая повязку. — Полным весом на ногу не наступать еще две недели. Потом месяц с палкой, и не для красоты, а потому что надо. Перевязки у Николая Саввича, мазь я ему оставил, порядок он знает. В седло — не раньше весны.

— Весны! Да ты…

— Не раньше весны. Полезешь раньше — рана разойдется, начнется нагноение, а меня рядом не будет. Будет Николай Саввич с иодоформом. Хочешь проверить, чем это кончается?

Стрижак засопел, но по существу спорить не стал, только буркнул что-то про тиранов. Потом посмотрел на меня, и лицо у него сделалось еще мрачнее.

— Погоди, — сказал он наконец, полез в свои вещи и вытащил нож в потертых кожаных ножнах. Небольшой, рукоять роговая, простая, без единого украшения. — Держи.

— Это что?

— Нож, не видишь. Пластунский. Мне его отец отдал, а отцу — его отец. — Он сунул ножны мне в руку и сжал мои пальцы поверх, чтоб я не вздумал отдать обратно. — Знаю, что скажешь. Отцовский, семейный, не положено. А я не спрашиваю, положено или нет. У меня шашка есть, кинжал есть, наган есть. А ты едешь один через всю Маньчжурию, с бумажками да склянками. Пусть при тебе будет.

Я посмотрел на него. Спорить было бесполезно, обидеть — легко.

— Спасибо, Матвей Кузьмич.

— Носи за голенищем, он легкий, не мешает. И режет так, что бритве завидно. — Он помолчал. — Ты вот что, доктор. Ты там, в Харбине, поаккуратнее. Город тыловой, а в тылу народ подлее фронтового. На фронте хоть видно, откуда стреляют.

— Учту.

— Уж учти. — Он тяжело поднялся, держась за нары, и обнял меня, стиснув так, что заныли ребра. — Ну. Даст бог, свидимся. А не даст — все одно свидимся,