Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Егора глаза закатились, грудная клетка сделала три судорожных, рваных движения, каждое слабее предыдущего, и замерла. Пена у рта перестала пузыриться.

Я прижал пальцы к шее. Пульс был. Частый, слабый, почти пропадающий, но был. Остановилось пока только дыхание.

— Отходит, — сказал Кузьма Лукич. Сказал спокойно, как человек, видевший это много раз. — С такой дырой в груди не живут, ваше благородие. Не бывает такого.

— Прижми здесь. Плотно, всей ладонью, через салфетку. Держи, пока не вернусь.

Я выскочил из операционной землянки и побежал к себе. Сто шагов туда, сто обратно. Схватил ящик и побежал назад. В голове стучало одно: мозг без кислорода живет минут пять. Часы пошли, доктор.

В землянке ничего не изменилось. Егор лежал серо-синий, неподвижный, Кузьма Лукич смотрел на меня как на человека, который зачем-то принес ящик к покойнику.

Из ящика я достал две вещи. Каучуковую трубку с изгибом и овальным щитком посередине. И мешок, полуторалитровый резиновый баллон с латунной муфтой.

Голову Егору я запрокинул, вывел челюсть, раскрыл рот. Трубка пошла по спинке языка привычным движением, изгиб лег по рельефу неба, конец зашел за корень языка и отжал его от задней стенки. Щиток прижался к синим губам. Дорога воздуху открыта.

Муфту мешка я состыковал с наружным концом трубки. Села плотно, с легким щелчком, на то и рассчитана.

— Лукич, рану держать! Насмерть держи, чтоб ни щели!

И я сжал мешок.

Впускной клапан щелкнул, полтысячи кубиков пошли Егору в легкие. Грудная клетка, мертвая, неподвижная, приподнялась. Сама, у меня на глазах, как у спящего. Я отпустил баллон, и он расправился в ладони, с шипением засосав свежий воздух через задний клапан. Мембрана выдоха отошла, выпустила отработанный воздух, грудь опустилась.

Сжал. Отпустил. Сжал. Отпустил. Раз в три секунды, спокойно, вполсилы.

На пятом или шестом вдохе синева дрогнула. Сначала губы, из лиловых они стали просто бледными. Потом пошли щеки. Кожа розовела грязно, пятнами, но розовела. Организм получил кислород и немедленно принялся жить дальше, потому что ничего другого организм делать не умеет.

— Лукич. Меняемся. Рану я сам закрою, а ты качай.

Кузьма Лукич взял мешок обеими руками, как берут гранату с сорванным кольцом.

— Качай. Как я качал, видел? Не сильно, потихоньку. Руки сами почувствуют. Десять вдохов в минуту, до заметного подъёма груди.

И мысленно обругал себя последними словами за то, что не учил его обращаться с устройством. Хоть и было не до того, время найти мог.

Теперь фельдшер сразу осваивал науку на живом человеке.

Держался он молодцом. Сожмет, отпустит, шевеля губами, считая. Грудь Егора поднималась и опадала в его ритме, послушно, как кузнечный мех. Парень дышал, не приходя в сознание и не участвуя в процессе. Дышал чужими руками.

Теперь у меня были развязаны собственные.

Рану я обколол по краям кокаином. Дальше скальпель. Я расширил рану вверх и вниз, убрал размозженные лохмотья мышц, выкусил щипцами острые обломки ребра.

Пуля вошла сбоку, раздробила ребро, прошла по краю лёгкого и, выйдя из плевральной полости, застряла сзади в толще широчайшей мышцы.

Потом я вскрыл плевру пошире, чтобы добраться до легкого, и увидел то, чего в тысяча девятьсот четвертом году не видел ни один хирург.

Легкое не спалось.

По всем законам, писаным и неписаным, оно обязано было съежиться в комок у корня, темный и бесполезный. Вместо этого оно стояло в ране раздутое, розово-багровое, живое.

При каждом нажатии на мешок лёгкое расправлялось и поднималось к ране. На выдохе снова опадало, но уже не съёживалось у корня, как прежде. Мешок не возвращал плеврального вакуума. Он делал другое: раздувал лёгкое изнутри положительным давлением.

— Держи его раздутым! — сказал я. — Дави чуть плотнее, мне шить надо.

Лукич надавил плотнее. И перестарался.

На муфте резко, зло свистнуло. Латунный пластинчатый клапан отогнулся и стравил лишнее давление в воздух. Сорок сантиметров водяного столба, порог, за которым рвутся альвеолы. Клапан Шварца сработал в первый раз в боевых условиях, и сработал как надо.

— Не так сильно, Лукич! Слышишь свисток? Он означает, что чересчур. Это тебе не кузня. Плавнее дави, на две трети, свисток молчать должен.

— Виноват… Хитрая машинка, сама ругается.

— Она не ругается, она ему легкие бережет. Ты продавишь, они изнутри лопнут, и все насмарку. Держи ритм.

Дальше пошла обычная работа, вернее, работа, которая обязана стать обычной. Рваный участок легочной ткани я ушил кетгутом, широкими стежками, на раздутом легком это оказалось не намного труднее, чем штопать подушку (преувеличиваю). Кровившие межреберные сосуды перевязал шелком. Промыл полость теплым раствором, сколько дотянулся, отсосал шприцем розовую жижу.

Оставалось главное. Закрыть грудь так, чтобы дыра перестала быть дырой.

Я шил послойно. Сначала глубокие мышцы, потом поверхностные, стежок к стежку, без единой щели. Перед последними швами я скомандовал Лукичу дать полный вдох и подержать. Легкое раздулось до отказа, выдавило из полости остатки воздуха, и на этом раздутии я затянул последние швы и закрыл кожу. Повязка сверху, плотная, с ланолином и пенициллином.

Но через отдельный разрез ниже основной раны я провёл в плевральную полость толстую резиновую трубку. Второй конец опустил в бутыль с кипячёной водой. Воздух мог выходить пузырями, обратно вода его не пускала.

Все. Грудь снова была целой. Оставался вопрос, самый простой и самый главный.

— Прекращай, — сказал я. — Посмотрим, задышит ли сам.

Кузьма Лукич отпустил мешок и побыстрее убрал руки. Баллон расправился в последний раз и замер.

Тишина в землянке стояла полная. Слышно было, как потрескивает фитиль в лампе. Секунда. Три. Пять. Егор лежал не дыша, и я уже прикидывал, сколько еще качать и что делать, если сам не пойдет.

Потом его грудь дрогнула и поднялась. Слабо, неглубоко, но сама, без всякого мешка. На муфте едва заметно затрепетала выпускная мембрана: его собственный выдох толкнул ее изнутри. Вдох. Выдох. Еще вдох, уже глубже.

— Пошел, — сказал я. — Сам пошел.

Кузьма Лукич мелко перекрестился на мешок. Именно на мешок!

Через пару минут Егор начал давиться. Горло его сжималось, он слабо кашлял и возил головой по клеенке: рвотный рефлекс вернулся, глотка ожила и требовала убрать из себя постороннее. Лучшего сигнала мне не требовалось. Я придержал ему голову, взялся за щиток и аккуратно, по дуге, вытянул трубку изо рта.

Егор закашлялся, задышал ртом, хрипло, жадно, и приоткрыл глаза.

— Дыши, — сказал я. — Теперь сам дыши.

* * *

Официально сословие самураев и полунезависимые провинции ниндзя (такие как Ига и Кока) были упразднены во время Реставрации Мэйдзи (1868 год). Императорское правительство разрушило феодальную систему, запретило ношение мечей