Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

укрытия к укрытию. От кочки к рытвине, от рытвины к кочке.

Картина собралась сама.

Он не бежал и не шел. Он полз. На нем, возможно, была накидка из сухого камыша, вроде тех соломенных плащей, что носят китайские рыбаки в дождь. Отсюда и волокно. Сам он вымазался в этой жиже с головы до ног и перестал быть человеком. Стал кочкой. Бугром грязи. Куском рельефа.

И полз он часами. Метр, два, замер. Луна вышла из-за туч, часовой повернул голову, и бугор лежит. Лежит десять минут, двадцать, сколько нужно. Взгляд часового скользит по низине, цепляет кочку, не находит в ней ничего нового и уходит дальше. Потом еще метр. Всю эту сотню метров он полз, наверное, полночи, под дождем со снегом, в ледяной грязи, вплотную к людям с винтовками. И дополз.

Я посмотрел на укрытия еще раз, уже другими глазами. И вот тут начиналось самое интересное.

Кочки были по колено. Рытвины мелкие, в ладонь глубиной. За такой не спрячется даже подросток: спина будет торчать горбом, и никакая накидка этот горб не скроет. Взрослый мужчина, солдат, за этими укрытиями просто не помещался. Никак. Я прикинул на глаз ширину примятой травы, длину смазанной полосы. Получался человек размером с десятилетнего ребенка.

— Матвей Кузьмич, а какого он роста, по-вашему?

Стрижак сплюнул и растер плевок сапогом.

— Махонький. Аршина два, навряд ли больше. И сухой, как вобла. Я таких следов не видал. Пластун за кочку разве что голову спрячет, а этот весь ушел. Весь, понимаете? Как змея под камень.

Два аршина с небольшим. Почти карлик. Сухой, легкий, гибкий до неправдоподобия, из тех, что складываются пополам и распластываются по земле, как камбала по дну. Суставы как на шарнирах. Другой этой дорогой пройти не мог физически, тут не только в выучке дело, а в габаритах. Отбор по анатомии: сначала природа, потом уже тренировка.

Мы вернулись к трехпалым следам. При дневном свете они выглядели не так жутко, как ночью, но вопросов оставалось много. Я присел над цепочкой и стал думать.

Следы начинались прямо от бруствера, в трех шагах от места, где лежал Клюев. Начинались сразу, без разбега, первый отпечаток такой же глубокий и четкий, как остальные. И шли они только в одну сторону, к камышам. Обратной цепочки нет, это мы установили еще ночью. Теперь второе. Грязь тут жидкая, любая ямка за час затягивается водой. А на дне отпечатков воды не было, когда мы их нашли. Значит, оставлены они за считаные минуты до того. После убийства, не до.

И третье, то, что ночью сбило меня самого. Шаг вдвое шире моего, отпечатки глубокие, чистые, без смазки. Человек, который идет на деревянных колодках, так не ходит. А человек, который прыгает, именно такие следы и оставляет. Толчок, полет, приземление всем весом на обе точки. Отсюда глубина и ширина шага. Он не шел к камышам. Он уходил прыжками, как уходят по кочкам через трясину.

— Смотрите, как он это сделал, — сказал я Стрижаку. — Приполз на брюхе, вон той дорожкой, что вы нашли. Потом достал из-за пазухи лапы. Деревянные колодки с когтями, или железные накладки, неважно. Надел на ноги, убил часового и ушел скачками к камышу, пока луны нет.

— Да… — Стрижак прищурился на пунктир из примятых кочек, помолчал и коротко хохотнул, зло и с уважением разом. — А ведь верно. Умеет японец такое делать…

Диверсант оставил отряду чудовище с когтями. Дешево, надежно, и работает лучше любой листовки. Один убитый часовой, и двести обстрелянных солдат шарахаются от камыша.

Ночью Зубелин почти угадал. Почти, потому что деревянные лапы он представлял себе на идущем человеке, и тут я был прав: идущий так не наследит. Не хватало одного простого слова. Прыжки.

Для полноты картины оставалось еще понять рану.

Клюев лежал в землянке, отведенной под мертвецкую. Кузьма Лукич снял с него шинель и держал лампу, пока я работал. Ночью я осмотрел рану наспех, при фонаре, над свежим телом. Теперь можно было не спешить.

Кузьма Лукич на трехпалые следы ночью не ходил и слухам не верил из принципа.

— Народ болтает, оборотень, — сказал он, устраивая лампу поудобнее. — А я так скажу, Вадим Александрович: оборотней не бывает, а вот сволочей с ножами сколько угодно. Вы режьте, я подержу.

Разумный человек Кузьма Лукич. С таким и в мертвецкой не скучно.

Зонд вошел во входное отверстие под левым углом челюсти легко, как в масло. Вход узкий, колотый, почти как от шила, только шире. Дальше канал шел поперек шеи, глубоко, до передней поверхности позвонков. А вот выход справа совсем другой. Широкий, рваный, с вывернутыми наружу краями. Хрящи гортани не разрезаны, а разорваны и выдраны в сторону выхода, кольца трахеи смяты и растянуты, как разломанная гармошка. Ткани не раздвинуты, а вырваны наружу.

Прямой клинок так не работает. Он, входя, раздвигает ткани, а на выходе оставляет края не хуже, чем на входе. Шашка рубит, у нее совсем другая картина. А здесь оружие сначала прокололо шею насквозь, а потом рвануло все, что внутри, на себя и в сторону.

Я выпрямился и с минуту стоял над телом, крутя в голове геометрию. Укол сбоку, глубокий, поперечный. Потом рывок рукояти к себе. И если лезвие изогнутое, с заточкой по внутренней стороне дуги, то этот рывок вспарывает шею изнутри, выдирая все, что попало в дугу. Вход колотый, выход рваный. Все сходится, до последнего размятого хряща.

Ширину клинка я оценил по входу: пальца в полтора, не больше. Длину по каналу: от силы четверть аршина от острия до изгиба. Короткое, узкое, сильно изогнутое лезвие, заточенное по вогнутой стороне. Такой инструмент есть в каждой деревне на свете. Серп.

Не наш крестьянский серп, конечно. Короче, прочнее, на прямой рукояти, но принцип тот же. Крестьянское железо, доведенное до боевого состояния. Против нас работал не демон и не оборотень, а человек ростом с ребенка, гибкий, как гимнаст, терпеливый, с боевым серпом. Великолепно обученный человек, который уже показал, что сто метров открытой грязи для него не преграда.

И который обязательно придет еще.

Я доложил все это Лихареву. В его землянке собрались Стрижак, Зубелин, Воздвиженский, другие офицеры, и я по порядку выложил все, что узнал. Стрижак кивал: половину он видел своими глазами. Зубелин слушал с таким лицом, будто ему возвращали проигранное пари — он ведь первый сказал про накладки на ноги.

Лихарев выслушал до конца, не перебивая. Потом побарабанил пальцами по столу.

— Складно, доктор. Я тебе верю.