Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

перевязочное на виду, санитары по местам. Ростовцев явился в операционную через пять минут, застегнутый на все крючки, бледный, но собранный. Обстрел он слушал впервые в жизни. Снаружи хлопало и бабахало, но держался он, надо признать, прилично.

— Что мне делать? — спросил он только.

— Пока ничего. Ждать. Скоро наверняка понесут.

Раненых оказалось девять. Один тяжелый, остальные средние и легкие. Для одного хирурга это часов шесть работы, и кто-то из очереди мог до своей очереди не дожить.

Второй операционный стол у нас уже стоял. Я велел сколотить его на второй день после приезда Ростовцева, не из большой веры в него, а из простого расчета: два врача, два стола, глупо иначе. Стол стоял, накрытый клеенкой, и ждал своего часа. Час пришел.

Я сортировал сам, быстро, у входа в операционную. Бедро с кровотечением первым на мой стол, там счет на минуты. Дальше по убыванию.

Четвертым лежал на носилках солдат лет тридцати, чернобородый, из второй роты. Рядовой Агафонов. Осколок сидел у него в правой руке, выше локтя, с наружной стороны. Рана небольшая, кровила лениво, темной кровью, без толчков. Сам осколок прощупывался под мышцами, неглубоко, крупный. Кость на ощупь целая, рука не деформирована. По всем признакам дело на двадцать минут: разрезать, вынуть, почистить, тампон.

Я уже открыл рот, чтобы отправить его в конец очереди, и тут заметил кисть.

Кисть висела. Не лежала расслабленно, как лежит рука у измученного человека, а именно висела, переломленная в запястье, пальцы полусогнуты, как грабли.

— Пальцами пошевелить можешь?

— Могу, вашбродь. — Он пошевелил. Пальцы согнулись в кулак, вяло, но согнулись.

— А разогнуть? Растопырь пальцы. Кисть подними, на себя потяни.

Он попыхтел, побагровел. Пальцы не разгибались. Кисть не поднималась. Сгибатели работают, разгибатели молчат, все хозяйство лучевого нерва выключено, как рубильником.

Так. А вот это уже в плохом смысле интересно.

Осколок сидел точно по ходу лучевого нерва, там, где тот выходит из-за кости и идет вниз, к локтю, между мышцами. И нерв не работал. Дальше простая арифметика. Отверстие маленькое, кость цела, значит, осколок пришел на излете, без большой силы. Тупой рваный кусок чугуна на излете редко перерезает нервный ствол: нерв толстый, упругий, скользкий, как хороший кабель. Такой кусок его либо отшибает в сторону, либо вминает, придавливает, цепляет зазубриной. Скорее всего, там придавленный или зацепленный нерв, живой. Но это вероятность, а не факт. Факт покажет только скальпель.

И вот тут мне в голову пришла мысль, за которую порядочный человек себя бы очень отругал. Но с желанием быть порядочным человеком я давно распрощался и с тех пор почувствовал себя гораздо лучше.

Ростовцев как раз перевязывал легкого у входа. Быстро, чисто, руки у него были поставлены, этого не отнять, Академия зря хлеб не ест. Он рвался к столу, я это видел всю неделю. Он был уверен, что готов.

Пусть попробует. Рана не смертельная, кровотечения серьезного нет. Истечь пациент не истечет. Дойти до нерва Ростовцев дойдет, анатомию они там зубрят насмерть. А дальше он увидит то, что увидит, и посмотрим, что он решит делать. Дернуть не глядя — не дернет. Не тот человек: аккуратист, чистоплюй, такие семь раз отмеряют. Испугается и позовет. Вот тогда и поговорим о науке. Покажу ему, как что такое медицина не на покойниках.

Расчет циничный. Учить человека, подставив ему яму, не самый добрый метод. Зато самый быстрый в плане сбивания высокомерности. До осколка он доберётся. А потянуть я ему в любом случае не дам.

— Евгений! — позвал я. — Берите этого на второй стол. Осколок в мышцах плеча, неглубоко. Разрезать, извлечь, обработать, тампон. Фельдшера в помощь возьмите. Вдруг что-то в ране не так, немедленно сообщите мне. Справитесь?

Он подошел, глянул на рану. По лицу пробежала тень: его, без пяти минут врача, ставили таскать железки из мяса, работа для цирюльника. Но к столу его допустили впервые, и это перевесило.

— Справлюсь, — сказал он суховато. — Разумеется.

— Начинайте.

И я встал к своему столу.

Бедро я закончил быстро. Нашел и перевязал кровивший сосуд, вынул осколок, дальше дело повязки.

Во время работы я косился на Ростовцева. Тот работал по учебнику. Разрез сделал правильный, вдоль оси конечности, кровившие мелочи прихватил зажимами, мышцы развел крючками. Все шло гладко.

А потом на втором столе стало тихо.

Я как раз заканчивал кожный шов и на минуту выпустил их из вида. Когда поднял глаза, Ростовцев стоял над раной неподвижно. Он смотрел вниз, в разрез, и не шевелился. Секунд, наверное, десять. Для операционной это очень долго.

— Что там у вас, коллега? — спросил я, не отрываясь от шва.

Он не ответил. Потом щипцы в его руке дрогнули. Он аккуратно, очень медленно вынул их из раны пустыми и положил на столик. Рука Агафонова при этом слабо дернулась на клеенке, сама по себе, и снова замерла.

— Вадим Александрович. — Голос у него сел. — Подойдите, пожалуйста.

Я завязал последний узел, отдал ножницы Лукичу и подошел.

В ране, между разведенными мышцами, лежал осколок. Зазубренный кусок чугуна. И под его нижним краем, наполовину охваченный рваной зазубриной, проходил нерв. Толстый, белый, блестящий шнур, живой. Чугунный зуб зацепил его, как крючок цепляет леску.

— Лучевой нерв, — сказал Ростовцев тихо. — Осколок сидит прямо на стволе. Край загнут, охватывает его. Я взялся тянуть, осколок сместился, рука ответила сокращением. Если я потяну дальше, я порву ствол или вырву из него клин. Это паралич разгибателей. Навсегда. Он не сможет держать ложку.

Он сглотнул.

— Резать чугун я не могу. Отсекать ткани от нерва вслепую не могу тоже. Я… я не знаю, как это распутать. Я не уверен, что каждый профессор с таким справится.

Правильно я угадал. Хватило ума и честности остановиться и позвать. Вот и хорошо. Если б я сам взялся оперировать, а его позвал к столу, эмоциональный эффект был бы не тот.

— Здесь есть я, — сказал я. — Отойдите. Руки не убирайте далеко, будете держать крючки. Лукич! Малый скальпель из моего набора. И самый тонкий зонд, пуговчатый. Свет ближе. Таз поверни, пятно мне сюда, в глубину.

Кузьма Лукич уже нес. Медный таз развернули, пятно легло в рану, и стало видно все: волокна мышц, темный чугун, белый шнур и место, где зазубрина вмялась в оболочку.

Дальше рассказывать почти нечего. Тянуть осколок нельзя. Значит, нужно сделать наоборот: не осколок отнимать от нерва, а нерв освобождать от осколка. Миллиметр за миллиметром.

Кончиком малого скальпеля я стал отделять оболочку нерва от металла. Крошечные насечки, каждая короче спички. Подсечь