Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

а разлагается. Уходит вода, уходят смолы, остается почти чистый углерод. Из дырочки при этом бьет горючий газ. Он же и сигнал, что дело идет.

Чугунные котелки у нас имелись. Я взял один, повертел, приложил крышку и увидел всю беду сразу. Крышка широкая, прилегает кое-как, щель по всему кругу. Глиной замазать можно, но чугун в костре поведет, глина потрескается, и в щели пойдет воздух. А воздух внутри означает, что вместо угля я достану горсть золы. Полдня работы впустую.

Хотелось, конечно, не просто угля, а самого лучшего. По уму древесину перед обжигом пропитывают хлористым цинком, тогда поры выходят частые и глубокие, уголь впитывает вдесятеро. Только мечтать об этом здесь глупо. Хлористый цинк в аптеках держат в пузырьках, язвы прижигать. Ведрами он идет разве что на фабриках, шпалы пропитывать да латунь паять.

Запроси я у интендантов два пуда хлористого цинка, они покрутят пальцем у виска. И правильно сделают, потому что на этапных складах его нет и не будет. А главное даже не это. Уголь после такой пропитки надо отмывать от цинка соляной кислотой, потом дистиллированной водой, литрами. А у меня ни кислоты, ни дистиллятора. Не отмоешь, и цинк убьет больных быстрее тифа. Нет так нет.

Тем временем под брезентом, у орудий, лежали стопкой стреляные гильзы от трехдюймовок. Латунные, длинные, с узким горлышком.

Вот оно. Лежит и блестит.

Горлышко у гильзы узкое, меньше восьми сантиметров. Залепить его одним комком мокрой глины дело пяти секунд, и никаких щелей. Сама гильза цилиндр длиной под сорок сантиметров, газ из дырочки будет бить прямой струей, как из горелки. И этого добра у артиллеристов навалом, батарея огонь вела часто, стреляных гильз горы.

Минусы тоже имелись, и серьезные. Первый: объем. В гильзу входит чуть больше полутора литров. Набьешь ее сырым гаоляном плотно, до хруста, а после усушки и обжига достанешь две-три горсти угля. Чтобы набрать ведро, надо закладывать в огонь штук двадцать-тридцать разом.

Второй минус еще хуже. Латунь это медь с цинком, и плавится она при девятистах градусах. А хороший костер в самой середке дает под тысячу. Брось гильзу в пекло и отвернись, и через полчаса вместо гильзы будет латунная лужа. Значит, держать металл в коридоре. Не ниже четырехсот, иначе уголь не испечется, но не выше восьмисот пятидесяти, иначе латунь поплывет. И это без термометра, на глаз. Ладно, глаз как раз у людей есть, цвет каления никто не отменял.

Оставалась мелочь. Уговорить артиллериста расстаться с казенным имуществом.

Воздвиженского я нашел здесь же. Он сидел на станине и что-то записывал в тетрадку, дыша на пальцы. Стихи что ль пишет?

— Аркадий Игнатьевич, мне нужны ваши гильзы. Штук тридцать. И сразу говорю честно: назад вы их не получите. Они пойдут в костер и оттуда выйдут порчеными.

Он поднял голову и поправил очки.

— Однако, доктор. Начало интригующее. А зачем вам тридцать гильз в костре?

— Уголь жечь. Активированный. Есть такое средство от тифа: пережженный особым образом уголь. Больной его глотает, и уголь впитывает в желудке и кишках отраву от болезни, как губка воду. Мне его нужны пуды, а жечь не в чем. Котелки плохо подходят. Ваша гильза с узким горлом подходит лучше всего. Набил гаоляном, замазал глиной, и в огонь.

Воздвиженский слушал внимательно. По физиономии я видел, что техническая сторона ему уже нравится.

— Толково, — сказал он. — Горло узкое, пробка глиняная сядет намертво. Только латунь у вас потечет, доктор. Костер жарче, чем ей положено.

— Не потечет. Гильзы в самое пекло не пойдут, будут лежать над огнем, поперек траншеи. И дежурный будет следить за цветом каления. Как чересчур — откатываем, потом обратно.

— Так. — Он снял очки, подышал на стекла, надел обратно. — Против самого дела я ничего не имею. Наоборот. Но гильзы, Вадим Александрович, имущество казенное. Латунь, все под счетом, все подлежит сдаче. А тут три десятка, и после вашего костра их только в лом. Спросят с меня. С меня за столько голову снимут.

— Значит, идем к Лихареву. У него шея крепкая, может, удержит голову.

— Вот это разговор, — согласился Воздвиженский и встал.

Лихарев выслушал нас, не перебивая. Потом потер щетину ладонью.

— Доктор, с тобой не соскучишься. Позавчера ты у меня землянку интендантскую отобрал. Вчера казаков в брезент зашивал. Сегодня тебе гильзы жечь подавай. Завтра что, пушку попросишь?

— Пушку не попрошу, Антон Власьевич. Пушкой тиф не возьмешь. А уголь возьмет. Многим он поможет дотянуть до выздоровления. Другого лекарства у меня нет и не предвидится.

— Знаю, что нет. — Он повернулся к Воздвиженскому. — А ты что скажешь, Аркадий Игнатьевич? Твое хозяйство.

— Скажу, что дело стоящее. — Воздвиженский поправил очки. — Гильзы стреляные, боевой ценности не имеют, одна отчетная, черт бы ее побрал. Но без вашей бумаги я не дам ни одной. Порядок есть порядок.

— Порядок, — хмыкнул Лихарев. — У меня в отряде тиф, доктор угольный завод открывает, казаки в брезенте плавают, а он про порядок. Ну и правильно, за то тебя и держу.

Он придвинул бумагу и обмакнул перо.

— Пишу приказ. Гильзы, числом тридцать, израсходовать для санитарных надобностей отряда, списать по акту как утраченные при боевых действиях. Акт составишь, Аркадий Игнатьевич, я подпишу. Если в штабе спросят, отвечу сам. В конце концов, батарею мне тиф разоружит вернее японца, если канониры лягут. Так и запишем, если что.

— Так и запишем, — согласился Воздвиженский.

— Все, забирайте и жгите. Только отряд мне не спалите заодно.

Работа началась сразу и пошла быстро. Солдаты нарубили гаоляна, толстые стебли кололи на чурбачки в ладонь длиной. Корней накопали два мешка, комья глины с них сбивали, корневища секли топором. Земля поддалась, мерзлый слой был еще тонкий.

Траншею вырыли в стороне от землянок, узкую, чуть уже гильзы по ширине, шагов на десять в длину. На дне развели огонь и держали его, пока не нагорели угли и жар не пошел от всей канавы разом. Другие солдаты тем временем набивали гильзы. Чурбачки и рубленые корни вгоняли внутрь плотно, до хруста, доколачивали деревянной колотушкой. Горло каждой гильзы залепляли комком мокрой глины, а в глине лучиной протыкали дырочку не толще соломины.

Уложили первый десяток поперек траншеи, как вертела. Сначала из дырочек пошел пар, с ним свист и шипение. Потом пар сменился сизым дымом, дым погустел и вспыхнул. Над каждой гильзой встал синий язычок пламени и загудел, как горелка.

— Ишь ты, — сказал кто-то из солдат. — Сама себя палит.

— Это газ из дерева выходит, — объяснил я. — Пока огонек горит, внутри