Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

снял верхнее тряпье, зажег лампу.

Так, есть чему порадоваться.

Плесень шла. На поверхности бульона в банках нарастала пленка. Не везде одинаково, в одних гуще, в других еще едва наметилась, но нарастала. Плотная, зеленовато-золотистая, бархатистая на вид, как ей и положено. А под пленкой, в толще жидкости, проступала желтизна. Вот она. В эту желтой мути плесень и есть то, что мне нужно.

Я взял одну банку, поднес совсем близко к свету. Дня через два можно будет сцеживать эту жидкость и пробовать на ранах. Конечно, после очистки.

Сделаю мазь, как уже делал в Петербурге. На гнойную рану, на нарыв очень даже сгодится.

Я вышел наружу. День катился своим чередом. А потом я приметил одну вещь, на которую раньше в этой суете внимания не обращал, а зря.

Вроде мелочь, ерунда, но из нее на войне вырастают большие беды.

Люди шли ко мне и к фельдшеру в том числе и с пустяками. Не с ранами или с болезнями, а с мелкими бытовыми травмами.

Стертые в кровь ноги. Новые сапоги натирают до кровавых мозолей, и солдат хромает, а хромой солдат в бою не нужен. Порезы от гаоляна. Лист у него острый, как бритва, полоснет по руке, по лицу, и вот тебе рана, грязная, длинная. Содранные о затворы костяшки пальцев. Ссадины, царапины, задиры кожи.

Ерунда, если разобраться. В Петербурге на такое и не глянул бы, помазал йодом да отпустил. А тут не Петербург. Тут любая царапина в этой грязи, в солончаке, того и гляди загноится. И станет из царапины нарыв, а из нарыва, если совсем не повезет, заражение крови. Люди могут помереть не только от пуль.

Народ шел к фельдшеру, а тот на царапины отматывал бинт. Но мотать его на ссадину, на которой он размотается через час, это глупость.

Надо что-то другое. Что-то маленькое, дешевое, чтоб залепить царапину наглухо, защитить от грязи, и чтоб под рукой всегда.

А именно — пластырь.

Липкий пластырь у нас имелся. Цинковый, казенный, в рулонах. Штука сама по себе почти бесполезная. Липкая лента, которой обычно повязку прихватывают. Но если ее приспособить…

Я взял рулон и ножницы. Отрезал полоску пластыря, на середину ее положил малый кусочек марли. Марля вберет в себя кровь и не даст пластырю прилипнуть к самой ране, чтоб не отдирать потом с мясом. На марлю густо насыпал антисептика, что был под рукой. Чем присыпать, тут выбор невелик. Есть йодоформ, борная кислота, салициловый тальк. Кому что, смотря по случаю. А сверху, чтоб ничего не сыпалось и не намокало раньше времени, прикрыл лоскутком вощеной бумаги.

Вышел бактерицидный пластырь. Полоска с готовой начинкой. Сорвал бумажку, приложил к порезу, прижал края, и все. Рана закрыта, присыпана лекарством, от грязи защищена. Держится сутки, а то и двое, и не особо мешает.

Я показал первому попавшемуся солдату с рассеченной гаоляном ладонью. Отодрал бумажку, залепил.

— Вот так. Понял? Все просто.

Солдат поглядел на залепленную руку, пошевелил пальцами. Держится.

— Ловко, ваше благородие. И не мотать ничего. Это как перевязка?

— Да. Сорвал бумажку, залепил, пошел дальше. А то намотаете себе бинтов на весь палец, будто вам его оторвало.

Дело оказалось нехитрое, но возни много. Кроить, класть марлю, сыпать порошок, накрывать бумагой, и так сотню раз. Одному не управиться. Я сходил к Лихареву, объяснил, и тот, подумав, выделил мне несколько солдат. Я посадил их рядком, показал, как режется, что кладется, и они принялись клепать эти пластыри пачками. Чем больше, тем лучше.

Мелочь, но сбережет и бинты, и людей. От гнилой царапины тут до могилы ближе, чем кажется.

К ночи заготовок нарезали изрядно. Я разложил их по коробкам, раздал часть. Сказал пускать в ход на всякий порез, ссадину, потертость, и не жалея. Ленты и марли на них идет всего ничего. Затем пошел спать, довольный собой. День прошел удачно. Генерала пережил, плесень растет, пластырь придумал. Нормально!

А наутро все переменилось.

Меня поднял фельдшер, едва только рассвело. Лицо у него было испуганное.

— Вадим Александрович. В третьей роте худо. Четверо лежат, встать не могут.

— Как встать не могут? Ранены?

— Никак нет. Не ранены. Свалились. С вечера еще жаловались, а к утру совсем. Лежат пластом, в жару, и не встают.

Я оделся быстро, накинул шинель и пошел за ним. Третья рота стояла в дальнем углу позиций, в своих землянках. Сон с меня слетел разом. Четверо разом. Это не простуда. Она так не косит.

В землянке было темно и душно. Четверо лежали на нарах, и я, еще не осмотрев, уже чуял неладное по одному их виду и по тому, как они лежали.

Я присел к первому. Молодой парень, лет двадцати. Лицо горит, глаза мутные, полуприкрытые. Смотрел на меня, а будто и не видел. Не отвечал толком, мычал что-то, ронял голову. Заторможенный, вялый, в полусне, из которого не выбраться.

Тифозный статус, так это называется. Человек тут, а разума при нем наполовину. Но может все-таки повезет?

Рука его горела, безвольная и тяжелая. Я нащупал пульс, и по спине прошло совсем нехорошее.

Жар стоял сильный, лоб сухой, горячий, градусов под сорок, а то и выше. При таком жаре пульс должен частить, колотиться, гнать сотню с лишним ударов. А он шел медленный, тяжелый, ударов семьдесят — восемьдесят. Относительная брадикардия. Жар большой, а сердце будто и не знает про него, бьется вполсилы. Признак редкий, приметный, ни с чем не спутаешь, если раз увидел.

— Язык покажи, — сказал я. — Ну, высунь язык.

Парень с трудом понял, разлепил губы, вывалил язык. Тот обложен густым белым налетом, плотным, как войлок, а по краям и на кончике проступает яркая, злая краснота.

Я задрал на нем нательную рубаху. Живот бледный, впалый. И на этой бледной коже, на груди, на боках, я разглядел то, что искал и чего боялся. Мелкие бледно-розовые пятна. Немного, штук пять или шесть, разбросанных. Розеолы. Не сыпь сплошняком, а вот такие, редкие, круглые, будто кто-то капнул бледной краской.

Я надавил пальцем на одно пятно. Оно побледнело, ушло под нажимом, кожа под ним побелела. Отнял палец, и пятно налилось обратно, медленно проступая розовым на прежнем месте.

Все. Больше сомнений не осталось.

Розеола, что бледнеет под пальцем и наливается снова. Обложенный язык. Медленный пульс при высоком жаре. Заторможенность, полубред. Одно к одному.

Наверное, гнилая вода из протоки, которую пили, не прокипятив. Инкубация прошла свое, отсчитала положенные дни или недели, и теперь оно вылезло. Не у