Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

по этой самой грязи мы тогда тащили плоты с зарядами. На вытянутых руках, ночью, без света. Оступись кто-нибудь один раз, и все. При дневном свете затея выглядела еще хуже, чем ночью. Ночью хоть не видно, куда ступаешь.

К воде вышли через час с лишним.

Камыш расступился, и открылся залив. Серый, тяжелый, с ледяным накатом у кромки. Ветер здесь бил уже всерьез, срывал с волн брызги. Вдали, за отмелями, тянулась темная полоса желоба.

Мищенко остановился у самой воды, отдышался и огляделся.

— Ну, — сказал он. — Показывайте.

Стрижак показал рукой влево, на протоку в камышах.

— Вот отсюда отчаливали, ваше превосходительство. Тут плоты лежали, в камыше хоронились. А вон там, где вода темнее, желоб. По нему она и заходила. Становилась на якорь вон в той ямине, супротив нашего стыка. Каждый вечер, как по часам.

— А где она теперь?

— Там и лежит, кверху дном. По малой воде днище заметно. Сейчас вода высокая, не видать.

Мищенко долго смотрел на залив. Потом повернулся ко мне.

— Теперь вы, доктор. Растолкуйте мне, как это делается. Только по-человечески, без учености.

— Вся штука в воде, ваше превосходительство. Река несет в залив мусор, камыш, коряги, целые кусты. Течение здесь идет по желобу, как по трубе. Мы напустили вязанок камыша и посмотрели, куда потащит. Одна прошла точно через ту яму, где лодка становилась на якорь. Засекли время, одиннадцать минут от берега. Дальше все просто. Связали плоты из того же камыша, внутрь заряд, вперед взрыватели с усами, притопленные под самую воду. Плот ткнется в борт, ус согнется, сорвет чеку, и заряд рвется под водой, у самой обшивки. Снаряд корабль сверху дырявит, а вода снизу проламывает. Ниже ватерлинии у нее брони нет.

— И японец на плоты не глядел?

— А чего ему глядеть, — вставил Стрижак. — Камыш плывет, дело житейское. Тут этого добра каждый день гора мимо идет.

— Пустили пять, — продолжил я. — Дошел один. Остальные разнесло по отмелям. Но одного хватило. Она перевернулась минуты за две, шлюпок спустить не успели.

Мищенко покачал головой.

— А вылазка? Костюмы эти. Мне докладывали, вплавь ходили, в такой-то воде.

— Брезентовые костюмы, ваше превосходительство. Глухие, до шеи, промазанные жиром и дегтем, чтоб воду не пропускали. Под низ все теплое, что нашлось. Человек лежит в воде, держится за камышовый плотик, наружу одна голова, и та камышом прикрыта. Со стороны кочка и кочка. Течение само несет, грести почти не надо. Главное, чтобы швы не текли. Каждый костюм в реке испытывали, прежде чем людей пускать.

Генерал повернулся к Стрижаку.

— И как оно, в этом костюме?

— Терпимо, ваше превосходительство. Поначалу жутко. Вода кругом ледяная, а тебе тепло, и не веришь. Потом привыкаешь. Хуже всего вылезать, ил держит. Доктор велел к костюму лапы пришить, вроде гусиных, чтоб не увязнуть. Помогло.

Мищенко молчал долго. Стоял, смотрел на воду, и ветер трепал ему бороду.

— Я сорок лет воюю, — сказал он наконец. — Привык, что победу берут конем и шашкой. Налетел, порубил, ушел. А тут ни коня, ни шашки. Часы, вода да арифметика. И результат такой, какого иной раз дивизией не добьешься.

Он посмотрел на меня.

— Ум на войне дороже отваги, я это утром сказал и повторю. Вы, доктор, по этой части философ. Обидно одно, что додумался до этого лекарь, а не мои штабные. Им бы сюда, в грязь, постоять недельку. Глядишь, тоже думать начали бы.

Ответа он не ждал. Постоял еще, глядя на залив, туда, где под серой водой лежала канонерка. Потом повернулся.

— Пошли назад. Насмотрелся.

Обратно шли молча. Генерал больше ни о чем не спрашивал, шагал, глядя под ноги, и думал о своем. Только раз, уже у самого лагеря, когда камыш поредел и показались валы, он придержал шаг и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Камышом. Канонерку. Доживешь тут до чудес.

И тут Стрижак шагнул вперед.

— Ваше превосходительство, дозвольте еще одну вещь показать.

Мищенко остановился, вопросительно подняв бровь. Стрижаку его казак бегом принес сумку и вытащил из нее сверток. Стрижак развернул его и достал наган с нашим глушителем. По лицу стоявшего рядом Лихарева я понял, что они это заранее запланировали. Однако же, артисты! Инициатива снизу, так сказать.

— Из этого еще ни разу не стреляли, — сказал Стрижак, протягивая оружие генералу рукоятью вперед. — Из точно такого же мы вражеского начальника в его фанзе и прибили. Японские посты даже не шелохнулись. Заряжен, можно выстрелить ради пробы.

Мищенко взвесил револьвер на ладони. Посмотрел — да, заряжен. Явно заинтересовался.

— Не шелохнулись, говоришь? — генерал повернулся к зарослям гаоляна, поднял руку и нажал на спуск.

Раздался лишь глухой, невнятный хлопок, будто кто-то сильно ударил палкой по тугому мешку с песком. Срезанная пулей толстая метелка гаоляна упала на промерзшую землю.

Мищенко удивленно хмыкнул. Глаза блеснули, и он выстрелил снова. Второй хлопок вышел чуть громче и резче. Генерал вошел в азарт и один за другим всадил в стебли оставшиеся пули. Итого семь выстрелов. С каждым звук становился все громче — резиновые прокладки внутри глушителя разбивались свинцом, но даже последний прозвучал гораздо тише обычного револьверного грохота.

Генерал опустил ствол. На лице — восторг.

— Нам нужны такие трубки, — сказал он. — Очень нужны. Кто придумал? Чья работа?

Стрижак кивнул в мою сторону.

— Так то опять доктора нашего, Вадима Александровича. Его задумка

Мищенко повернулся ко мне и покачал головой.

— Ну, лекарь… Сказать, что вы на все руки… ничего не сказать! Бумаги на эту вещь написали, отправили?

— Да, ваше превосходительство! — ответил я, вытягиваясь в струнку. Вышло не очень, я все-таки не военный, ну да ничего.

— Я думаю, мы с вами еще потолкуем! — пообещал генерал.

Он обернулся к Стрижаку.

— Еще один такой есть? Не стреляный? Чтоб первый совсем тихо?

Стрижак кивнул казаку, и тот молча вытащил из сумки еще один револьвер с глушителем и протянул Мищенко. Генерал подержал его в руке и передал адъютанту.

— Этот заберу. Покажу кому надо, — бросил он.

— А вы еще сделаете, — усмехнулся генерал. — Не волнуйтесь, вещица не пропадет, она попала в добрые руки.

Потом он попрощался, вскочил на коня, свита развернулась следом, и через минуту они уже уходили рысью обратно, разбрызгивая грязь. Строй стоял, пока генерал не скрылся, потом Лихарев скомандовал разойтись, и отряд разошелся, гудя, обсуждая, разбирая по косточкам генеральские слова.

Я, впрочем, задерживаться не стал. Отстоял смотр, и хватит. Меня ждал пенициллин. Его время подходит.

В землянке держалось плотное, устоявшееся тепло. Ящик с банками стоял укутанный обрезками шинели. Я