Читать интересную книгу "Не мирный атом - Роман Смирнов"

перемирие там или нет, потому что остановить их там мне сейчас всё равно нечем — нечем, Бойнебург, у меня всё на острове. То есть они выторговали то, что и без торга было их. А что выторговал я? Тишину на всём остальном фронте на две недели. На севере, в центре — везде, кроме их юга. Две недели, за которые по мне никто не стреляет на девяти десятых линии. И вы спрашиваете, кто кого обошёл.

Он встал, прошёл к карте — медленно, беря плечо в расчёт, как берут в расчёт старого спутника, с которым придётся жить до конца.

— Мне эти две недели дороже, чем им их юг. Им юг — добавка к тому, что они и так возьмут. А мне тишина на фронте — это возможность снять руки с восточной обороны хоть ненадолго и заняться островом. Перебросить через Канал то, что давно надо перебросить. Вывезти раненых. Сменить вымотанные части в Кенте. Подтянуть к северу Англии то, без чего я его не дожму. Две недели, в которые русский фронт стои́т смирно, — это две недели, которые я кладу целиком в Англию, где сейчас решается, удержу я остров или он удержит меня. Они думают, что урезали моё перемирие вдвое и оставили меня в дураках. А я взял эти две урезанные недели и вложу их туда, где они мне нужнее всего, — не на восток, который подождёт, а на запад, который не ждёт.

Бойнебург подумал.

— Выходит, оба довольны.

— Выходит, оба думают, что обошли другого, — сказал Бек. — И оба, в общем, правы. Он взял своё на юге, я взял своё на острове, и каждый считает, что перехитрил, а на деле мы просто разменялись тем, что каждому из нас сейчас нужнее. Это не обман. Это честная сделка двух людей, которые понимают друг друга без слов, потому что мыслят одинаково. Я ведь говорил вам — напротив сидит умный человек. Умные люди не обманывают друг друга. Они меняются по справедливости и оба остаются при выгоде, и в этом вся прелесть иметь дело с умным врагом: с дураком договориться нельзя, дурак продешевит или заломит, а умный разменяется ровно.

Он вернулся к столу, посмотрел на остальные пункты русской ноты.

— Теперь о том, что они взяли с меня всерьёз. Выдача нацистов. — Он усмехнулся, коротко, одним углом рта. — Они думают, что вырвали у меня уступку. Бойнебург, вы понимаете, что они вырвали? Они вырвали у меня позволение сделать то, что я и сам собирался, только теперь под их давлением, то есть бесплатно для своей репутации. Гестаповцы, эсэсовцы, партийная сволочь, которую я не добил в сорок первом, которая сидит по тюрьмам и которую я не знал, куда девать, потому что судить их самим — растравлять старые раны, а держать — кормить. И тут русский говорит: отдай их нам. С удовольствием. Забирайте. Я избавляюсь от обузы, выгляжу при этом так, будто пошёл на уступку ради мира, и вдобавок сваливаю на них же грязную работу с этой публикой. Кто кого обошёл и здесь?

— А признание вины.

— Вины режима. — Бек выделил слово. — Не моей. Не армии. Режима — гитлеровского, нацистского, того, что я сам свалил. Меня просят публично сказать, что Гитлер вёл преступную войну. Бойнебург, да я это и так говорю с декабря сорок первого, я на этом построил свою власть — я тот, кто сверг преступника. Они предлагают мне ещё раз, торжественно, на весь мир, повторить то, что и есть моя главная легитимность. Это не уступка. Это подарок. Они укрепляют меня, думая, что унижают.

Он сел, и лицо его стало серьёзнее.

— Чего они не получат — это генералов, армии и Польши. Это я не отдал и не отдам, и они это знали, когда требовали, и отложили «на потом», как откладывают то, чего не рассчитывают получить. Тут мы понимаем друг друга полностью: они просят невозможное, чтобы было что отложить, я отказываю в невозможном, чтобы было что обсуждать. Так тянут время обе стороны, которым время зачем-то нужно. Им — для юга. Мне — для острова. А зачем им время сверх юга — этого я пока не понимаю, и это единственное, что меня в их ноте смущает.

Бойнебург поднял глаза.

— Что вас смущает?

Бек помедлил, подбирая.

— Они тянут чуть усерднее, чем нужно для одного юга. Юг они и так возьмут, для этого не надо городить весь этот огород с выдачами и согласованиями формулировок. А они городят. Согласовывать заявление о вине режима они предлагают «дотошно, каждое слово» — зачем дотошно, если им важен результат, а не слово? Дотошность нужна тому, кто хочет растянуть. Они зачем-то растягивают сверх того, что объясняется югом. — Он побарабанил пальцами по столу. — Как будто им нужно не выторговать что-то, а лишь бы шло время. Чтобы война не кончалась, но и не решалась — висела. Зачем человеку, который побеждает, чтобы война висела, а не решалась? Победитель торопится решить, пока побеждает. А этот тянет. Не понимаю.

Он помолчал.

— Но это, может быть, я вижу узор там, где его нет. Усталый человек видит узоры. — Он тронул плечо. — Скорее всего, просто осторожный противник, который не верит мне ни на грош и поэтому проверяет каждую запятую. Это разумно. На его месте я бы тоже мне не верил.

Он придвинул бумагу — не русскую ноту, а чистый лист для ответа.

— Бойнебург, отвечаем согласием. По всем пунктам, которые они предложили: две недели, частичное перемирие с их оговоркой про юг — пусть подавятся своим югом, мне не жаль, — выдача нацистов с первого дня, заявление о вине режима, обмен пленными. Пленных, кстати, верну им охотно и даже сверх ровного счёта чуть добавлю, жестом: их пленных кормить дороже, чем отдать, а жест зачтётся. Тяжёлое — генералы, армия, Польша — «обсудим, когда установится доверие». Доверие не установится никогда, мы оба это знаем, но фраза хорошая, под ней можно похоронить что угодно.

Бойнебург записывал.

— И вот ещё что, — сказал Бек, и голос его стал тише. — Эти две недели мне дороги, очень. Распорядитесь, чтобы их использовали до последнего часа. Каждый эшелон, каждый паром через Канал, каждая смена частей в Кенте — всё в эти четырнадцать дней, плотно, без раскачки. Когда срок выйдет и русский снова откроет огонь на севере и в центре, я хочу, чтобы к этому часу остров был у меня в руках крепче, чем сегодня. Две недели — мало. Но