Читать интересную книгу "Не мирный атом - Роман Смирнов"

всех виновных, включая генералов, признание вины, разоружение, Польша, — сделали ровно то, для чего были составлены: Бек получил их, и Беку понадобилось девять дней, чтобы ответить. Волков и не надеялся на большее с первого захода. Он надеялся на месяцы такой переписки, и первые девять дней лежали уже в кармане.

Но ответ, когда пришёл, оказался не тем, чего Волков ждал. Бек не стал, как в прошлый раз, отбивать пункт за пунктом и не стал возмущаться. Бек сделал ход, которого Волков не предусмотрел, и, читая перевод, Волков впервые за эту переписку ощутил вместо превосходства что-то вроде уважительной настороженности: напротив сидел человек, который тоже умел тянуть и тоже умел переворачивать доску.

Молотов пришёл к вечеру, с папкой и с тем сосредоточенным лицом, какое у него бывало, когда он заранее знал, что разговор будет трудным и что они с хозяином разойдутся.

— Вы прочли, — сказал Волков. Это был не вопрос.

— Прочёл. — Молотов сел, положил папку, но не открыл. — И, с вашего позволения, скажу сразу, пока вы не начали: я думаю, это надо брать.

— Изложите.

Молотов изложил. Он излагал всегда одинаково — по пунктам, сухо, не пропуская ни довода против, чтобы не оставить хозяину удовольствия найти пропущенное.

— Бек поступил умно. Он не стал спорить о справедливости наших условий — он их разобрал на части и взял из них то, что ему ничего не стоит. Из четырёх требований он принимает два. Первое: выдать нацистских преступников — гестапо, СС, партийную верхушку. Заметьте, товарищ Сталин, он принимает это охотно, почти с радостью, потому что это его собственные враги. Он сам их сверг в сорок первом, он их сажал и вешал, и отдать нам ту их часть, что у него в руках, для него не жертва, а удобство: чужими руками избавиться от тех, кого он и так считает мразью. Второе: он готов на публичное признание вины — но вины нацистского режима, гитлеровского, не своей и не армии. То есть он признаёт преступления тех, кого уже нет, кого он сам и устранил. Опять же — ничего ему не стоит. Покаяться за повешенного покойника легко.

— А что отвергает.

— Дорогое. Выдачу генералов — наотрез, это его каста, на ней он стоит. Сокращение армии — посреди войны, говорит, обсуждать невозможно, и тут он, между нами, прав. Польшу — молчанием, что хуже отказа: он про неё просто не упоминает, как про то, чего вообще нет на столе. То есть из нашей стены он вынул два лёгких кирпича, на которые мы и не рассчитывали всерьёз; тяжёлые оставил лежать.

— И за эти два лёгких кирпича он просит.

— Остановку огня, — сказал Молотов. — Перемирие. Не мир — перемирие, временное, чтобы, как он пишет, «дать обеим сторонам перевести дыхание и обсудить остальное без грохота пушек». Срок он называет — месяц. Месяц прекращения огня по всему фронту, в обмен на то, что он начинает выдачу нацистов и готовит заявление о вине режима. И сверх того — он сам предлагает, мы об этом не просили — обмен военнопленными. Жест доброй воли. Наших пленных у него больше, чем его у нас, так что обмен нам прямо выгоден: мы вернём больше, чем отдадим.

Волков встал, отошёл к окну. Он уже видел всю картину, видел её раньше, чем Молотов договорил, и видел в ней то, чего Молотов не видел и видеть не мог.

— И вы говорите — брать.

— Говорю — брать, и скажу почему, по порядку. — Молотов чуть развернулся к нему. — Первое. Выдача нацистов и признание вины режима — это чистый наш выигрыш, политический, на весь мир. Германия устами своего канцлера признаёт, что вела преступную войну. Это не отмоешь потом никакими речами. Это ложится в фундамент всего послевоенного устройства, всего, о чём мы с вами говорили на даче. Второе. Обмен пленными — это наши люди, живые, домой. Тут и считать нечего, тут любой отказ нам же выйдет боком: как мы людям объясним, что нам предлагали вернуть наших, а мы не взяли. Третье, и для меня главное. Перемирие — это передышка. Третий год воюем. Месяц без огня — это месяц, когда никто не гибнет, ни наши, ни их. Месяц подвезти, подлечить, переформировать. И четвёртое, дипломатическое: если мы соглашаемся на перемирие и обмен, мы в глазах всего света — сторона, которая хочет мира и идёт навстречу. А Бек, если потом сорвёт переговоры на тяжёлых пунктах, — сторона, которая мира не захотела. Мы перекладываем на него вину за продолжение войны. Это дорогого стоит.

Молотов закончил и замолчал. Он выложил всё, и всё было верно, и Волков, слушая, не нашёл в его доводах ни одной ошибки. Это было прекрасное, разумное, выгодное предложение, и человек, который его отверг бы, должен был иметь причину, которой нет на этом столе.

У Волкова такая причина была. И она лежала не на этом столе, а в нижнем ящике соседнего, под другими бумагами, написанная от руки одним словом.

— Всё верно, Вячеслав Михайлович, — сказал он медленно. — Каждое ваше слово верно. И всё-таки я не возьму.

Молотов посмотрел на него — без удивления, потому что он ждал этого, но с тем внимательным, ощупывающим взглядом, каким искал в сказанном логику и не находил.

— Почему.

И вот тут Волкову надо было ответить так, чтобы ответ звучал убедительно, и при этом не назвать настоящей причины, потому что настоящую назвать было нельзя. Он умел это делать — за семь лет научился, — но всякий раз это была отдельная работа: построить из правды, которую можно сказать, стену, за которой не видно правды, которую сказать нельзя.

— Потому что перемирие нужно ему больше, чем нам, — сказал Волков. — Вы смотрите на месяц без огня как на отдых для обоих. А он смотрит на него как на спасение для себя одного. Подумайте, где он сейчас. Он влез в Англию по локоть и завяз. Лондон взял, а острова не дожал, и ему нужно время — закрепиться там, подтянуть, навести порядок, вывезти раненых, перекинуть, что можно перекинуть. Ему этот месяц нужен позарез. А я ему его подарю? Сейчас, когда у меня на юге всё пошло, когда немец на моём фронте слабее, чем будет через месяц, потому что не может снять с острова ни дивизии, — я остановлю своё наступление и дам ему ровно ту передышку, которая ему и нужна, чтобы выпутаться? Месяц перемирия — это месяц, за который он расшивает свой остров,