Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

на посту нет. Значит, сразу надо требовать ее в госпитале. Дерево, грязь, рваная глубокая рана — столбняк здесь реальная смерть.

Под утро я вышел на платформу. У дверей лазарета курил Кравцов, начальник поста. Увидев меня, он кивнул, как старому знакомому.

— Ваша работа, доктор? Гончар сказал, лихо вы дерево из людей таскали. Синькой какой-то красили. Он теперь весь вечер про вас толкует.

— Моя. Дерево в ране штука вредная, иначе его не выбрать.

— Ну-ну. — Он затянулся, выпустил дым в темноту. — Полезное в наших краях умение. У нас тут все больше дерево да железо в людях. Мина рванет, и щепа, и осколок. Пуля еще по-божески.

Часто ли у них так, спросил я. Он усмехнулся очень недобро.

— Часто? У нас, доктор, тихая неделя это когда состав без обстрела прошел. А такая почти не выпадает. Они тут как у себя дома, лес знают, тропы знают. Налетят, постреляют, пути попортят, и в сопки. Ищи их потом.

— И много вы их бьете?

— Бьем. И они нас бьют. — Он помолчал. — Не думайте, доктор, что это шайка оборванцев с дубьем. Винтовки у них новее наших попадаются, японские, маузеры, патронов вволю. Японец на них денег не жалеет. Ему дешевле сотне хунхузов заплатить, чтоб они нам дорогу резали, чем целый полк против нас держать. Вот они и режут.

— И не унимаются?

— А с чего им униматься? Им платят. Мы их вешаем по столбам вдоль линии, чтоб другим неповадно, а на их место приходят новые. Места глухие, народ голодный, деньги всем нужны. Потери мы несем, и немалые, что говорить. Но и они от своего не отступятся, покуда японец платит. Война, доктор. Самая настоящая. В газетах про нее не пишут, а она идет.

Он бросил окурок, придавил каблуком и пошел к куда-то. Я постоял на холоде еще немного, потом повернул обратно к лазарету.

* * *

Глава 18

Поезд вкатывался в Харбин под утро, побитый, продырявленный, весь в свежих отметинах на дощатых стенках теплушек. Тайга кончилась внезапно, как сон. Только что за окном стояла глухая чернота, мёртвая и злая, в которой могло прятаться что угодно, и вдруг впереди разлилось зарево. Огни. Сотни огней. Фонари, окна, отсветы на низком небе.

Состав сбавил ход, лязгнул, пополз вдоль бесконечных путей. Я не сразу понял, куда мы приехали. Думал, станция как станция, наподобие прежних. Какое там.

Под закопчёнными навесами и прямо под открытым небом тянулись горы ящиков, и на их боках чёрной краской по трафарету значилось, что внутри снаряды. Рядом громоздились тюки прессованного сена, выше человеческого роста. Дымили полевые кухни, и от них тянуло пригорелой кашей. Десятки маневровых паровозов сновали туда-сюда, перекликаясь свистками. Между путями шёл народ. Шёл, бежал, толкался, тащил, орал.

Китайцы-кули с двухколёсными тачками катили груз, согнувшись пополам, мелко перебирая босыми ногами по жидкой грязи. Где-то в стороне ругались казаки. Мелькали белые косынки сестёр милосердия, их было много, целая стайка прошла вдоль вагонов. Речь стояла на трёх языках разом. Русская брань мешалась с гортанным маньчжурским говором и с отрывистым немецким, и весь этот гомон висел над станцией, как пар над котлом.

В общем, будто из тесной квартиры шагнул на торговую площадь в базарный день. С непривычки даже голова закружилась.

Долго стоять и глазеть не дали.

Едва состав замер у платформы, как к нашему вагону подбежали санитары с носилками. В Харбине дежурство у поездов было поставлено хорошо, не то что на постах. Встречали загодя, знали, что везём раненых, телеграф сработал ещё с линии. Носилки опустили прямо к ступенькам.

Зурова вынесли первым. Он лежал бледный, осунувшийся за ночь, но абсолютно в себе и в памяти. Когда его вытаскивали, увидел меня.

— Доктор! Вы там скажите им, чтоб ногу не отчекрыжили сгоряча. Я к ней привык, — сказал он наполовину в шутку, наполовину всерьез.

— Скажу, — ответил я. — Сам прослежу. Лежите смирно.

За ним понесли остальных, потом фон Зигеля. Старик идти мог, но санитары его всё одно подхватили под руки, и он, против обыкновения, не стал спорить, только сделал рожу еще недовольнее, чем обычно (как выяснилось, это возможно, я был потрясен).

Я пошёл следом за носилками. Бросить людей вот так, у вагона, и заняться своими делами я не мог. Больных и раненых надо сдать с рук на руки, иначе нехорошо и неправильно.

Сортировочный пункт Красного Креста стоял тут же, при вокзале, в длинном бараке под жестяной крышей. Внутри было людно и душно. Койки в два ряда, между ними проход, по нему сновали сёстры и фельдшеры. Знакомый запах ударил в нос, едва переступил порог. Карболка, йодоформ и тяжёлый дух крови и немытых тел.

Зурова положили на стол. К нему подошёл здешний хирург, немолодой, с бледным от бессонницы лицом и красными веками. Видно было, что он на ногах не первые сутки. Он снял мою повязку, поглядел на рану, нахмурился.

— Кто оперировал? — спросил он.

— Я, — сказал я. — На посту. Щепа от обшивки, в бедре, задело вену. Вену перевязал, дерево все вынул, наглухо не зашивал, оставил отток.

Он покосился на меня уже с интересом.

— Дерево, говорите. Всё вынули? Откуда такая уверенность? В глубоком канале можно и крупный кусок не разглядеть, не то что мелочь.

— Разглядел, — ответил я. — Метиленовой синькой.

Я ему коротко все рассказал. Разводишь синьку водой, заливаешь рану, держишь с полминуты, потом смываешь чистой кипячёной водой. Дерево синьку хорошо впитывает, а живая ткань — не особо. И всё, что засело, мелочь, занозы, опилки, проступает на дне раны синими точками, бери да доставай. А чего синька не возьмёт, то выгонишь струёй. Большой шприц Жане, на полтораста кубиков, тупую канюлю вместо иглы, чтоб ткань не порвать, и гонишь кипячёную воду в самый канал под напором. Обратная струя вымывает из глубины всё, до чего пинцетом не дотянуться.

Хирург слушал, и его лицо понемногу смягчалось. Под конец он потёр переносицу.

— Хитро, — сказал. — Просто и хитро. У нас тут дерева в людях бывает не меньше, чем свинца и осколков. Намучились мы с ним. Я это себе запишу, голубчик, не обессудьте.

— Записывайте на здоровье, — сказал я. — Для того и говорю.

Он кивнул и снова склонился над Зуровым. Теперь за его ногу я мог быть спокоен. Врач, такое впечатление, хороший. Ну и я еще буду интересоваться, как дела у соседа по вагону.

Фон Зигеля устроили на соседнем столе. Лицо у него было кислое, как всегда.