Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

виток за витком, спокойно и неторопливо, будто перевязывал не себя, а чужого больного на приеме.

— Карл Карлович! Задело?

— Навылет, через мякоть. Кость, по счастью, мимо. — Он не поднял головы, затягивая узел. — Жгут не нужен, артерия цела. Похромаю недельку, не дольше. Морфий себе уже впрыснул, так что займитесь кем понужнее.

Рядом с ним на диване лежал маузер, затвор открыт. На полу поблескивали стреляные гильзы, я насчитал с десяток, а считал не все.

— Две обоймы высадил, — сказал он, перехватив мой взгляд. — В кого-то может и попал, но темно было, врать не стану. Стрелял на крик, на вспышки. Они орали, я на голос и бил.

У стены стоял его чемодан. Кожаный, окованный по углам. Теперь в нем зияло несколько дыр, кожа топорщилась клочьями, из боковины торчала щепа. Пробили насквозь, в трех или четырех местах.

— Чемодан к стене я приставил с вечера, — проговорил фон Зигель. — Дельная, как видите, вышла мысль. Не он, нашпиговали бы меня осколками по самые уши. Кожа толстая, английской работы. Пули прошли, а щепу всю в себя приняла. Так что я более-менее цел его заслугой.

Он усмехнулся и взял маузер, вставить новую обойму. Руки не дрожали. В Гейдельберге его лежать под пулями не учили, а поди ж ты. Боевой профессор, надо признать.

Дальше по коридору было хуже. Стекло из окон и деревянные осколки посекло многих. Человек пятнадцать с порезами, не меньше. Лица, руки, шеи. Крови хватало, но раны по большей части неглубокие.

Тут уже работали не одни мои руки. Из своего купе выбрались сестры милосердия. Тоже нарушили приказ. Они дело знали. Ходили по коридору с бинтами, перевязывали раны, успокаивали. Фон Зигель, перевязавши себя, похромал в коридор и тоже принялся перевязывать.

— Кто с порезами, прижмите чем дали и держите! — крикнул я в коридор. — Само остановится. Зажали и не отпускаем.

Проводника зацепило крепче прочих. Ему рассадило щеку и шею над воротником, длинно, наискось. Крови налилось много, он сидел, привалившись к стене, белый, и зажимал шею ладонью. Я отвел его руку, глянул. Большие сосуды целы, иначе бы он уже не сидел. Рваный лоскут, длинный порез. Прижал тампон, примотал бинтом наспех, через голову, чтоб держало. На станции зашью я или кто-то другой, не раньше.

А потом появилась проблема побольше.

Зуров лежал на спине, на полу, в сознании, но серый, губы без кровинки, на лбу испарина. Зубы он стиснул и молчал, только смотрел на меня тяжело

В бедре, с наружной стороны, торчал кусок дерева. Не пуля, а длинная щепа, в палец толщиной, вошла глубоко, наискось, под мышцу. Мда, повезло, что называется. Обшивку разнесло, и обломок ее, острый как кол, влетел в ногу. А вот был бы в шинели, как полагается… Но что теперь-то.

Кровь шла темная, густая, обильно, но без фонтана. Скорее крупная вена или венозная ветвь в мышце. Неприятно, но не бедренная артерия, иначе разговор был бы совсем другой.

Тащить щепу здесь, в полутьме, на полу мотающегося вагона, нельзя. Выдерну, и может залить так, что не остановишь. Пусть сидит, где сидит. Она же пока и затыкает. Лучше несколько минут подождать

Резиновым жгутом я перетянул бедро выше раны, затянул до исчезновения кровотечения. Плохо, но выбора не было. Я отметил время в голове. Долго так держать нельзя, но до станции дотянем.

— Терпи. Сейчас не трону. Доедем — вытащу, там свет и стол. Здесь не дам, кровью изойти можно.

— Тащи, чего там, — выговорил Зуров сквозь зубы. — Что я, баба.

— Баба не баба, а лучше так. Лежи.

Он усмехнулся и закрыл глаза. Но лицо бледное, весьма и весьма.

Остальные в купе вроде были целы. Несколько порезов — не в счет.

Убитых в нашем вагоне не было, и это походило на чудо. Палили вдоль состава, сквозь доски, почти в упор, а попали только в четверых легко. В инженера, фон Зигеля и проводника. Зурову досталось хуже всех.

Поезд между тем сбавлял ход. За окнами в темноте поплыли огни, желтые, дрожащие, потом ярче. Вдоль путей потянулись строения, темные, приземистые. Колеса застучали по стрелкам, состав качнуло вправо, влево, и он пополз вдоль длинной платформы под редкими фонарями. Засвистел паровоз, коротко и хрипло. Лязгнули буфера. Встали. Доехали все-таки без второго обстрела. Повезло.

Станция была скорее не станция, а укрепленный пост. Разглядел я это, когда выбрался на платформу. Кругом, в темноте, угадывались земляные валы, поверх них торчали бревенчатые стенки с прорезями. На углах стояли вышки, и на каждой за дощатым бруствером темнел силуэт часового. Брустверы скорее всего там двойные, с насыпанной в промежуток землей, для защиты от пуль. Хотя не уверен, что это спасет от винтовки.

Станционное здание было обложено снаружи мешками с песком до окон второго этажа, и окна светились слабо, сквозь щели в ставнях. Вокруг лепились низкие постройки, казармы, пакгаузы, конюшни, все за общим валом, как маленькая крепость посреди черного пустого поля.

По платформе уже бежали люди с фонарями. Солдаты в шинелях пограничной стражи, с винтовками.

Появился и их начальник. Ротмистр пограничной стражи, немолодой, с темным обветренным лицом и седыми усами, при маузере в деревянной кобуре. Кравцов, как он назвался после.

Пока раненых сносили на платформу, выяснилось, как все вышло. Мину хунхузы заложили под путь, как водится, но рвануло не так, как они хотели. То ли заряд был слаб, то ли не весь взорвался. Рельсы уцелели. Взрывом только покалечило груженую песком платформу, которую толкал паровоз. Но не настолько, чтоб она перестала ехать. В общем, повезло. Если б она своротилась с пути, то все — поезд встал со всеми вытекающими последствиями. Даже ехали мы быстро, хотя паровозу было бы вполне по силам толкать ее, совсем побитую и искорёженную, десяток миль до станции. Вот это, наверное, картина. Ночь, тишина, кромешная темнота. И в ней едет что-то с жутким лязгом и скрежетом, высекая искры. Более демоническую картину трудно представить.

Но увы, заряд на пути — это было еще не все. Хунхузы били прицельно по паровозу, по будке, понимая простую вещь: встанет паровоз, встанет и весь состав. В будке было четверо. Машинист, помощник, кочегар, и при них военный комендант, унтер с револьвером и винтовкой, посаженный туда все контролировать. Сидел он у бокового смотрового окна, следил в темноте за путями и, называя вещи своими именами, стерег бригаду. Чтоб машинист с помощником, как начнется пальба, не побросали рычаги и вообще делали то, что нужно.

Машиниста убило сразу, первыми пулями,