Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

поверьте. Не всем суждено иметь непробиваемую душу. И те, кто ее не имеет, не должны себя винить. Они найдут призвание в другом. Обманывать себя и без толку храбриться можно недолго, вы это сами почувствовали.

Она молчала и смотрела на собственную фамилию, выведенную моей рукой. Потом до нее, кажется, дошло окончательно, и плечи у нее опустились.

— Деньги при вас есть? — спросил я. — На обратную дорогу.

— Есть. — она грустно кивнула. — И так есть, и в подкладку зашиты. Папенька велел. Он у меня обеспеченный. У меня даже без подкладки на билет первого класса хватит, и еще останется.

И тут же заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы потекли из глаз. Видно, мысль про папеньку, который велел зашить деньги в подкладку и сам же отговаривал ехать, оказалась невыносимее всех моих рассказов про гангрену.

Я не стал ее успокаивать и немного подождал. Когда слезы немного прошли, продолжил объяснять.

— Слушайте внимательно. До Москвы мы еще не дошли, где-то посередине. Скоро будет узловая станция, Бологое. Там останавливаются все, и курьерские, и почтовые, и воинские. Большой узел, не полустанок. Сойдете там.

— А дальше? — шмыгнула носом Вера.

Или действительно не знает, что дальше, или хочет, чтоб я ей об этом рассказал.

— А дальше встанете на платформе и подождете. Через эти станции поезда идут что в одну сторону, что в другую, почитай, без передышки. Часа не пройдет, как подадут состав на Петербург, из Москвы. Курьерский или почтово-пассажирский, неважно. Возьмете билет в кассе и сядете. Скоро будете дома. Вот маменька-то удивится!

Она вытерла лицо ладонью, по-детски, и тут же снова шмыгнула носом.

— А вдруг не будет поезда.

— Будет. На этой дороге их больше, чем у вас слез. — Я сказал это весьма грубо, но она, как ни странно, улыбнулась. — Главное, не садитесь в первый попавшийся, не уточнив, а то уедите, куда не надо. Спросите у жандарма на перроне, на Петербург ли. Их там всегда полно. И в вагоне держитесь дамского отделения. Доедете.

Бумагу она все не выпускала из рук. И вдруг спохватилась, оглянулась на дверь купе так, будто за ней кто-то стоял.

— А ее же надо… ну, чтобы признали. Просто ваша подпись, разве этого довольно? Старшая скажет, мало ли что врач написал.

Замечание было дельное, я сам это хотел сказать, но она меня опередила. Ишь ты, не всегда ведет себя, как ребенок.

— Верно. Поэтому я сейчас отнесу ее особоуполномоченному от Общества, попрошу его подписи и казенной печати. После этого спорить будет уже не с чем. Я с ним разговаривал, он, по первому впечатлению, человек умный и хороший. Вы можете или тут пока посидеть, или к себе вернуться. Я скоро.

Лицо у нее переменилось. Встревожилась девушка.

— Тут? Одна? В вашем купе? — Она вцепилась в край дивана. — Нельзя мне тут. Если Елизавета Петровна увидит, что я к мужчине в купе захожу, она… она… она очень строгая. При каждом разговоре только и говорила, что с мужчинами надо быть осторожной. У них только одно на уме. Но что у них на уме — не говорила… Может, что-то не такое уж плохое… — она немного улыбнулась.

— И потом… — Вера замолчала, подбирая слова. — Я как ее увижу, у меня все из головы и вылетит. Стыдно станет. Подумаю, что трушу, и опять полезу на этот поезд, назло себе. Я себя знаю. У меня, может, нервы не для войны, но я упрямая до ужаса.

Правильно девушка говорила. Знала себя. Я и сам опасался того же. Стоит ей попасть под начальственный взгляд и вся ее решимость растает, как сахар в кипятке.

— Тогда сидите тут и не высовывайтесь, — сказал я. — Не знаю, насколько неприлично, но это точно лучше, чем уехать на войну. Я скоро.

Синий вагон стоял ближе к голове, я прошел к нему пришлось через те же лязгающие площадки, где из щелей тянуло угольной гарью, и снова очутился в тишине и благоухании. Проводник в белых перчатках вскинул на меня глаза, похоже, узнал и пропустил, ничего не сказав.

Вот оно, нужное купе. Я постучал.

— Войдите.

Назимов сидел и читал какую-то книгу. Похоже, художественную.

— Приветствую вас, вольный врач, — засмеялся он. — Что случилось?

— Я с делом. С небольшим, но важным. — Я остался стоять в дверях. — Девушке, сестре милосердия из соседнего с моим купе, было дурно. Пароксизм. Я ее осмотрел внимательнее. Сердце у нее срывается на пустом месте, от любого волнения. Тут, в поезде, я ее за минуту привел к норме. А на разгрузке санитарного поезда или в больнице, где кровь, крик и смерти, такой припадок ее доконает. Саму придется откачивать, вместо того чтобы дело делать. Работать она не сможет. Не потому, что не хочет, а поскольку именно не сможет.

— Печально, — наморщил лоб Назимов. — И к чему вы ведете?

— Я выписал ей заключение. Что по состоянию здоровья ей на фронт нельзя и надо вернуться домой. Прошу вашей подписи и печати. Одного меня здесь мало.

Я положил лист на столик и подвинул к нему. Он надел очки, прочел, нахмурился, дочитал до конца.

— Пароксизмальная тахикардия, — повторил он негромко, будто пробуя слова на вкус. — Грамотно изложено. Сухо и по делу. Где, говорите, работали? Подзабыл уже.

— Под началом доктора Беликова. Городская лечебница на Тверской.

— Под началом. О как. С Беликовым я лично не знаком.

Потом вздохнул.

— Хотя это все неважно. В принципе, вы правы. Я с таким сталкивался не раз и не два.

Он достал из дорожного несессера круглую печать и подушечку, дохнул на оттиск, приложил к углу листа. Потом обмакнул перо и расписался.

— Вот так. Теперь это настоящий документ. — Он промокнул подпись и протянул мне лист. — Вы все сделали правильно, молодой человек. Иной на вашем месте пожал бы плечами и поехал дальше, пускай, мол, начальство разбирается. А начальство в Харбине разобралось бы с ней просто. Свалилась бы она там в первую неделю, ее бы списали со скандалом и отправили назад с жуткой душевной травмой. Так что лучше все сделать сейчас.

— Благодарю.

— Это вам спасибо. Мне таких девиц на фронте не надо, мне там здоровые нужны. — Он снял очки и потер переносицу. — Сходить бы к ней, ободрить, да не пойду. Увидит меня, решит, что пришел распекать, и зальется слезами от вины. А виноватой ей быть не за что. Пускай уж едет спокойно. А с ее бумагами в Питере разберутся. Там много людей, которые за них жалование получают.

Я вернулся к себе