Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

ритм, только и всего.

— Вы заставили больную с сердечным припадком напрягаться до посинения.

Голос у него был сухой, как и он сам, и крайне неприятный. Как ворона каркает, честное слово.

Похоже, меня собрались учить. Почему-то (и совершенно ни к месту) вспомнилась студенческая фраза «не учите меня жить, помогите материально». Но мне и материально помогать не надо.

— Блуждающий нерв, вагус, проба с задержкой и натугой. Я узнал прием, не считайте меня невеждой. Вы нахватались верхушек, молодой человек, а клинического мышления у вас нет ни на грош. Вы хоть отдаете себе отчет, что при таком скачке давления в груди вы могли вызвать у нее разрыв сосуда в мозгу? Удар? Это не лечение. Это рулетка.

— Ритм восстановился за пятнадцать секунд, — сказал я.

— Вам повезло. — Он постучал сухим пальцем по столику, отделяя каждое слово. — Обыкновенное везение, какое выпадает и знахарю, и коновалу, и прочим. У барышни истерия и нервное сердце. Тут нужна осторожность, а не балаган. Она должна лежать. На область сердца следовало положить пузырь со льдом. Внутрь дать пятнадцать капель настойки строфанта, можно дигиталиса, с бромистым калием. И полный покой. Сердце это сложный механизм, сударь, если вы не знаете, а не кузнечные меха, чтобы качать их таким образом.

— А не утихло бы от брома, так дали б морфия, — продолжал он, не давая мне вставить слова. — Четверть грана под кожу, и спазм отпускает, и нервы засыпают. Вот наука, проверенная десятилетиями на тысячах и тысячах больных. А не упражнения с пустым шприцем посреди вагона, на потеху сестрам. Я, признаться, решил, что передо мной шарлатан из тех, что лечат пассами и магнетизмом.

Спорить тут бесполезно, подумал я. Но кто он такой, чтоб говорить мне такие вещи.

— Морфий придушил бы ей дыхание, — сказал я. — Если вы, конечно, знаете о таких случаях. Она и без того задыхалась, губы синели. Вы усыпили бы человека, которому не хватало воздуха, и он бы уже не проснулся. Стыдно такого не знать. А бром действует часами. Пока он подействует, все решится само, так или иначе, без него.

— Пока ваш дигиталис всосался бы, — продолжил я, глядя ему в глаза, — прошло б не меньше получаса. А сердце у нее частило под двести, вхолостую, не наполняясь. Мозг оставался почти без притока крови. Вы же, наверное, знаете, что для работы мозга нужна кровь? Она потеряла бы сознание раньше, чем подействовала первая капля. И лед на грудь тут не поможет ничем.

Фон Зигель смотрел на меня очень тяжело и долго. За этим взглядом мрачно стояли века кафедр, латыни и почтенных господ-профессоров. Но что это для меня, получившего опыт гляделок с чудовищной королевской коброй⁈

— Не знаю, по какой протекции вас отправили на войну, — выговорил он наконец. — Даже знать не желаю. Скажу одно. Если вы окажетесь в моем госпитале и попробуете лечить там раненых подобными приемами и разговаривать так с настоящими врачами, я лично добьюсь, чтобы вас списали в санитары. Носилки таскать… Это вам по силам и по уму. Ступайте.

— Большое спасибо, — ответил я. — Думаю, нам действительно не о чем разговаривать.

Я поднялся, кивнул и вышел. В коридоре хмыкнул про себя. Спорить с такими все равно что общаться со стеной. Хотя субординацию своим ехидством я, конечно, нарушил. Но пошла она к черту, эта субординация.

Любопытно только одно. Кто он такой и не попаду ли я и вправду под его начало. Госпиталь свой помянул так, будто госпиталь немалый и сам он там не последний человек. Очень бы не хотелось. Хотя кто меня спрашивать будет.

Я посидел немного у себя, глядя в окно. За стеклом тянулись задворки, заборы, штабеля дров, маленькие крестьянские домики. Поезд шел небыстро, подрагивал на стыках. Мысль про фон Зигеля не отпускала. Раз уж я еду неведомо куда и неведомо в чье распоряжение, не худо бы понять, кто на этом поезде вообще главный по нашей части. Я знал, что моего прямого начальника тут нет, что отряд мне определят только в Харбине. Но познакомиться с главным от Красного креста здесь надо.

И я пошел обратно в купе с девчонками. Старшая поила Веру чаем. На мой стук открыла еще одна, третья.

— Доктор. — сказала старшая. — Вере много лучше. Я уж и не знаю, как вас благодарить.

— Благодарить не за что, это моя работа. Скажите лучше, сестра, как вас по имени.

— Елизавета Петровна Мещерская.

— Елизавета Петровна, кто на поезде старший от Общества? Должен же быть кто-то из уполномоченных.

— Как же, есть. — Она закивала. — Дмитрий Кириллович Назимов, статский советник. Особоуполномоченный! Везет с собой целый отряд, и нас при нем. Едет в синем вагоне, в первом классе, второе купе от входа. Строгий, но справедливый, грех жаловаться. Сам из докторов, говорят, еще на турецкой войне служил.

— Из докторов, — повторил я. — Благодарю.

Ну хоть не какой-то административный деятель. Хотя интересно, могли ли вообще такого поставить на эту должность.

Синий вагон стоял ближе к голове состава. Пройти к нему пришлось через тамбуры, через лязгающие площадки, где из щелей задувало угольной гарью и стучали на стыках буфера.

В первом классе было «побогаче», чем в вагоне у меня. Толще ковер, пахло дорогой кожей. Проводник в белых нитяных перчатках протирал тряпкой латунные поручни и проводил меня взглядом, но останавливать не стал.

Второе купе. Я постучал.

— Войдите.

Назимов оказался человеком лет пятидесяти пяти. Плотный, с короткой седеющей бородой и спокойными глазами. Сюртук расстегнут, на столике перед ним бумаги, перо, дорожная чернильница. Что-то писал, я его отвлек.

— Дмитриев, зауряд-врач, — представился я. — Еду на Дальний Восток, в распоряжение Главноуполномоченного. По дороге счел долгом явиться к вам, как к старшему по Обществу на поезде.

Он отложил перо, оглядел меня, тоже представился.

— Садитесь, коли пришли. — Он подвинул бумаги в сторону. — В мой отряд вас не определяли, я бы знал. Стало быть, едете сами по себе, до Харбина.

— Так точно. Там сдам бумаги заведующему распределением, и куда пошлют.

— Куда пошлют. — Он усмехнулся в бороду. — Ну да, у нас иначе не бывает. А пока, выходит, вы и не мой, и вообще ничей. Вольная птица. — Он снова усмехнулся. — Я слышал про вольных каменщиков, а оказывается, еще есть вольные врачи. Мне сказали, что в среднем вагоне какой-то сестре плохо стало, и доктор ее спас. Не вы ли?

— Я. Пароксизм у нее был, сердце частило. Обошлось.

— Без наперстянки, морфия, и прочего?

— Наперстянка тут была бы ни к чему. Слишком долго ждать.