Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

заживо, а человек еще жив и в памяти. Спасти его можно одним способом, отнять ногу. Без хлороформа иногда, потому что хлороформ кончился, его на всех не хватает. Держат вчетвером, а хирург пилит. И пилит быстро, потому что ждут еще тридцать таких же. А кричат они так, что вы этот крик потом во сне слышать будете. И ваша работа, Вера, будет не подушку поправлять. Ваша работа будет держать таз, куда падает отнятая рука. Отмывать засохшую кровь с клеенки, чтобы положить следующего. Выносить за теми, кто уже не встает. И так, покуда ноги держат.

Лицо у нее стало белеть второй раз за этот вечер. Но я не остановился. Если что, приведу в чувство, не самое сложное в моей медицинской практике.

— А самое скверное даже не раны. Самое скверное это тиф и дизентерия. Они не разбирают, герой ты или нет. Человек тает за неделю, и знаешь, что половина из тех, кого ты видишь, помрет, что бы ты ни делала. И вошь. Везде вошь. В волосах, в платье, в тюфяках. От нее и тиф. Вам, барышня, придется обрезать ваши волосы, потому что иначе там будет полно гнид. Война — она такая. Подушки и письма под диктовку тоже будут, не спорю. Раз в месяц, в хороший день.

— А раненые не всегда герои и не всегда благодарны, — добавил я тише. — Иной обругает вас последними словами от боли… вы таких слов, наверное, и не слышали. Другой помрет у вас на руках. И вы ничем ему не поможете. Вот к этому привыкнуть всего труднее.

Стало тихо. Слышно было только, как стучат колеса на стыках. Вера сидела не шевелясь. Потом губы у нее задрожали. Потом она заплакала, тихо, без всхлипов, просто потекли слезы. Она их не вытирала.

Плакала она некрасиво, как плачут не напоказ, а взаправду. Я не стал ее утешать. Утешение тут было бы враньем, а врать ей я уже не хотел.

— Зачем вы так… — прошептала она. — Мне говорили что-то такое, но я не понимала.

— Я не пугаю вас, Вера. Я говорю, как есть. И вот что я вам скажу. Туда нужны люди крепкие. Не телом, хотя это тоже важно. С непробиваемой психикой, чтобы не сломаться в первую же неделю. А кто сломается, тот не помощь, а лишняя обуза. У кого от переживаний сердце будет биться так, как у вас, за тем самим ходить придется. Вы понимаете меня?

Она кивнула, глотая слезы.

— Понимаю. Вы думаете, я сломаюсь.

— Я думаю, вам туда рано. Сердце у вас слабое, это полбеды. К реальному положению вещей вы не готовы и готовиться вам некогда. Вам бы домой, Вера. Честно слово, вам лучше домой.

Она вытерла наконец лицо ладонью, по-детски размазав слезы.

— Домой. — Голос у нее сел. — А как я домой? Я же всем говорила, что еду спасать отечество. Папеньке в лицо. Подруги провожали, цветы дарили, в газете чуть не написали. А я через неделю назад, с поезда. Струсила. Это же позор на всю жизнь. Меня засмеют. Маменька опять сляжет, теперь уже от стыда. Лучше уж там, как-нибудь… наверное…

Тут она была права. Это я понимал. Вернуться вот так значило для нее похоронить себя. В ее кругу, с ее воспитанием, позор страшнее тифа. И ведь не объяснишь соседкам, что сердце частит и руки трясутся при виде крови. Все скажут одно слово — струсила.

И ведь по-своему не соврут. Со стороны оно так и выглядит. Поехала спасать отечество, но повернула оглобли. Чем не трусость! А то, что отечеству от такой спасительницы выйдет один вред, в эту простую картину не помещается. Людям удобнее много не думать.

Стало быть, вернуть ее надо так, чтобы вышло не бегство. Чтобы причина была уважительная. Не каприз и не страх, а что-нибудь весомое, бумажное, с печатью. Бумаге у нас есть доверие.

Что-то такое в голове забрезжило.

Сердце. Вот за что можно зацепиться. У нее же и впрямь не все ладно с сердцем, это не выдумка. А правда, она в наших обстоятельствах вещь полезная, если ее грамотно использовать.

— Вера, — сказал я. — Вытрите глаза и послушайте меня внимательно. Кажется, я знаю, как все устроить. Домой вы поедете не с позором. Совсем наоборот. И никто вас не посмеет упрекнуть, ни маменька, ни папенька, ни подруги, ни даже, прости господи, газета. Только делать будете в точности, как я скажу. Безо всяких выдумок. Согласны?

Она подняла на меня заплаканные глаза, и в них впервые за весь разговор мелькнула надежда.

— Согласна. Что угодно, только скажите.

* * *

Глава 6

Бумага у меня была. Казенный лист с гербовым штампом в углу, таких выдали в управлении целую пачку, на всякую дорожную надобность. Я разложил его на столике и отвинтил дорожную чернильницу.

Вера сидела на самом краешке дивана и со страхом следила за моими руками.

— Что вы пишете, доктор?

— Билет вам выписываю. Домой. — я обмакнул в чернила перо а потом спросил у Веры ее фамилию и отчество.

Писал я не спеша, очень разборчиво, как пишут важную бумагу.

«Сим свидетельствую, что у сестры милосердия Веры Николаевны Арсеньевой в пути следования наблюдался тяжкий приступ пароксизмальной тахикардии с угрозою сердечного упадка. По состоянию здоровья дальнейшее следование в район военных действий признаю безусловно противопоказанным. Подлежит освобождению от службы и возвращению к месту постоянного жительства». Внизу поставил должность, фамилию и число.

Дал чернилам подсохнуть и повернул лист к ней.

Она читала медленно, шевеля губами, и с каждой строчкой брови у нее лезли выше.

— Но я же… со мной же ничего. Сейчас ничего. Вы сами сказали, что все хорошо, и ничего особенно страшного у меня…

— Да. Но что случилось, я описал честно. Губы у вас синели, и пульс шел за сто восемьдесят. Этого я не выдумывал. — Я закрутил чернильницу. — Короче говоря, с такой бумагой к вам с упреками не подойдет ни одна живая душа. Ни ваша старшая, ни управление в Петербурге. Никто не спросит, отчего вы повернули. Слабое сердце, припадок в дороге, врач не пустил. Все. Дело закрыто. Вы не в чем не виноваты.

Она держала лист обеими руками, осторожно, за самые края.

— Это ведь неправда.

— Это правда наполовину, а для бумаги хватит и этого. Сердце у вас и в самом деле частит, я не выдумал диагноз. Остальное вас не касается. Вы не струсили, Вера. Вы захворали. Разница огромная,