Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

А человеку с твоей головой это плевок. Тебе кафедру надо держать, а не мотать бинты в товарном вагоне под Мукденом.

— Кафедру мне держать не дадут. А вагон, получается, дадут. Из двух зол выбираю вагон.

Хотя кафедра — не такое уж и зло. Но что сказал, то сказал.

Кулагин, до того молчавший, негромко произнес:

— А я бы тоже поехал.

Лебедев махнул рукой и тот замолчал.

Беликов постучал карандашом по столу.

— Хорошо. Поздно спорить. Давайте о деле. Вадим Александрович, вы уезжаете, и очень скоро. Остаётся всё ваше хозяйство. Давайте по порядку, чтоб ничего не растерять.

Сели за стол. Я рассказал, как выращивать пенициллин на дынях и не только, подробно объяснил, как очищать зеленку и активировать уголь. Беликов поставил заведовать всем этим Кулагина. У того вроде с химией было на отлично, и он еще и пообещал, если что-то непонятно, консультироваться у своих друзей, бывших студентов, инженеров и химиков. Думаю, все будет нормально. А там и я вернусь.

Затем из ординаторской я позвонил на завод. Барышня долго соединяла, в трубке трещало и подвывало, потом отозвался Шварц.

— Дмитриев говорит. Дело такое… у меня времени мало. Я надолго уезжаю из города. Может случиться так, что и насовсем.

— Как насовсем? А трубки? Вторая партия на сходе, третью закладывать собрались.

— Трубки пойдут, как шли. Только по всем делам производства обращайтесь теперь не ко мне, а к доктору Веденскому. Та же лечебница на Тверской. Все мои права на изделие, образцы, отчисления, всё передаю ему.

Шварц помолчал в трубке.

— Куда же вы, если не тайна?

— На войну. В Маньчжурию.

— Господи. Вам-то она зачем?

— Так вышло.

Детали объяснять я не стал и повесил трубку, не дожидаясь лишних вопросов.

— Запишите, Борис Михайлович, его телефон. Воевать с заведующим сбытом будете теперь вы вместо меня. Дело привычное, вы человек упорный.

— Вадим Александрович, — сказал Веденский. — Деньги эти, отчисления ваши, я себе брать не стану. Пусть капают на счёт и лежат. Вернётесь, всё до копейки ваше. А коли… — он запнулся, повертел карандаш. — Словом, полежат, не объедят. Я при них только сторож, и не более того.

— Спасибо, Борис Михайлович.

— Не за что спасибо. Это просто честно.

Беликов поднялся, прошёлся до окна и обратно.

— Ступайте домой, Вадим Александрович. Распорядитесь, чем нужно. В управлении на сборы много не дадут. А мы тут без вас не пропадём, не маленькие. — Он протянул руку. — Прибор берегите. Там он нужнее, чем вы думаете.

Я пожал его руку и отправился домой.

Дома я первым делом выгреб всё, что было. Две тысячи ассигнациями. Те самые, что сунул мне Рахманов в благодарность. Сверх того в столе набралось рублей шестьсот с мелочью.

Денег, в сущности, выходило прилично. И тащить такие с собой на войну — чистое безумие. Там за половину этого зарежут в первой же канаве и фамилии не спросят. Деньги надо пристроить.

Русско-Китайский банк находился на Невском, в доме с гранитным цоколем и тяжёлыми медными ручками на дверях. Внутри было тихо и прохладно, как в церкви. По мраморному полу неслышно ходили служащие в чёрном, под потолком висела бронзовая люстра в три яруса.

Молодому чиновнику за конторкой я объяснил, что мне надо открыть текущий счёт, внести две тысячи, на руки получить чековую книжку.

Чиновник привычно кивнул.

— По чеку получать изволите в Петербурге?

— Нет. В Харбине. Еду в Маньчжурию.

Он поднял на меня глаза. Впервые посмотрел с чем-то похожим на интерес.

— В Харбине у нас крупное отделение, при самой дороге. Предъявите книжку да паспорт, выдадут по любому чеку, хоть всю сумму разом, хоть по частям. Курс серебра в тех краях, правда, скачет, война его треплет. Но это уж не наша забота.

Бумаги мы заполнили в четверть часа. Я расписался, где он указывал пальцем, получил тощую книжку в коленкоровом переплёте. Чиновник пересчитал мои две тысячи не торопясь и спрятал в железный шкаф. На том всё и кончилось.

Через полчаса я вышел на Невский. Деньги остались тут, в прохладном мраморном доме, и должны будут ждать меня на другом краю империи, за тысячи вёрст. Доеду, если будет нужно, сниму до копейки. Не доеду, пускай тут лежат. Банку лишний прибыток. Что бы он без меня делал! Разорился б, наверное, честное слово.

Вечером я постучался к Николаю. Он сидел в одной рубахе у стола, чинил ремень, и обрадовался мне, как радовался всякому, кто согласен его слушать. Поговорить Николай любил, как никто другой.

— А, Вадим. Садись. Чаю налью? У меня варенье есть, брусничное, сосед с верхов принёс.

— Не до чая, Николай. Я, наверное, проститься зашёл. Уезжаю.

Он отложил ремень и шило.

— Это куда же, на ночь глядя?

— Не на ночь. На войну. На Дальний Восток, с Красным Крестом.

Николай посмотрел на меня долго, потом крякнул и полез в шкафчик за штофом.

— Такой разговор всухую не идёт. — Он плеснул в две рюмки, одну толкнул ко мне. — Я ведь сам воевал, на Кавказе. Знаю эту музыку. — Он постучал себя по простреленной груди. — Вот, привёз гостинец. Дышу с тех пор на половину лёгкого, другая половина не работает.

Я пить не стал. Николай не обиделся.

— Ты слушай сюда, раз уж едешь. Героя из себя не строй, это первое. На войне герой обыкновенно в земле лежит, а живёт тот, который похитрее. Воду пей только кипячёную, хоть умри, а кипячёную. От сырой там народу гибнет побольше, чем от японца. Дизентерия да тиф роты выкашивают подчистую, я такого насмотрелся. Ноги держи в сухости. И вперёд не суйся, твоё дело резать да зашивать, вот и режь себе в сторонке, в палатке.

— Спасибо

— И вот тебе ещё совет, задаром. Деньги в один карман не клади. Часть в сапог, часть за пазуху, часть в подкладку зашей. Обчистят в дороге, так не разом всё. На чугунке народ ушлый, а трястись тебе до Харбина недели три или больше, насмотришься на разных людей, все что угодно может приключиться.

— Да, ты прав.

— То-то, запомни. — Он помолчал, подвигал рюмку по столу. — А всё же на кой ты едешь? Тебя тут вроде не гонят.

— Гонят. Только тихо, никому не говори. Иначе мне неблагонадежности не снять, а с клеймом я не смогу лечить. Негласно, как сейчас — не дело совсем, и долго так не получится.

Он покивал, будто всё понял.

Потом я зашел к Аграфене.

— На войну? Вы? — она вытаращила на меня глаза.

— Я.

— Господи помилуй. — Она перекрестилась. — Молодой ведь. И