Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

по французским законам того времени удар кулаком в лицо приравнивался к нападению с применением смертельного оружия, а вот удар ногой или открытой ладонью (пощечина) считался лишь мелким хулиганством.

Первоначальный, «уличный» сават был невероятно грязным стилем: он включал удары носком ботинка в пах, выбивание коленных чашечек, выдавливание глаз и удары открытой ладонью, разрывающие барабанные перепонки.

Реформа Шарля Лекура и «Бокс франсез»

Свое новое лицо стиль обрел в 1830-х годах благодаря Шарлю Лекуру. Лекур был выдающимся мастером савата, но однажды потерпел обидное поражение в дружеском спарринге с английским боксером.

Осознав уязвимость стиля, Лекур отправился в Лондон, изучил английский бокс и объединил его с французской техникой ног. Так родился Boxe Française (французский бокс). Теперь бойцы били кулаками по-английски, а ногами — по-французски (хотя все-таки удары ногами преобладали, и значительно). Именно этот синтезированный, смертоносный стиль и был в арсенале профессионалов к началу 20 века.

Башмак как холодное оружие

Ключевое отличие савата от тайского бокса или карате заключается в обуви. Саватисты выступали в специальной обуви с толстой, негнущейся подошвой и жестким, укрепленным рантом носком.

Удары ногами в савате (например, fouetté — хлесткий удар сбоку, или chassé — прямой пробивающий удар) наносились не голенью и не пяткой, а носком жесткого ботинка. Площадь контакта минимальна, а сила вложения огромна. Такой удар запросто ломал ребра.

Сават в Петербурге

В столицу Российской империи французский бокс пришел раньше английского. В конце 19 века в Петербург приехал французский профессор Эрнест Лубе (да, именно профессор). Он открыл курсы савата, которые стали невероятно популярны среди золотой молодежи, гвардейских офицеров и членов петербургских атлетических обществ. Сават преподавали даже в некоторых военных училищах как средство самообороны.

Однако, помимо благородных офицеров, саватом блестяще владели гастролирующие цирковые борцы и вышибалы французских ресторанов (которых в Петербурге было в избытке). Для них сават оставался тем, чем он был изначально — жестоким уличным ремеслом для быстрого и гарантированного устранения противника.

* * *

Глава 19

Веденский шел рядом, сунув руки в карманы. Молчал. Я тоже молчал. Мы свернули с Фонтанки на Невский, и минуты три просто шагали в толпе, совершенно не разговаривая.

Наконец он остановился.

— Дмитриев, я должен… Мне невыносимо стыдно. Я подставил вас. Подставил Беликова. Подставил всю лечебницу. И всё из-за собственной дурости.

— Борис Михайлович, хватит.

— Нет, позвольте. Я вел себя как распоследний идиот. Лебедев предупреждал. Вы предупреждали. А я? Подписал бумагу. На глазах у репортеров. Под вспышку магния. Боже мой.

Он потер лицо ладонями, и я заметил, что пальцы у него мелко дрожат. Веденский был бледен, но не от страха. Скорее от ярости на самого себя. Я много видел таких людей. Человек, который осознал масштаб собственной ошибки и теперь прокручивает ее в голове снова и снова, находя всё новые грани катастрофы.

— Надо что-то делать, — сказал Веденский. — Никакой драки быть не должно.

— Поздно. Бумага подписана. Репортеры видели. Отказаться — завтра в газете будет фельетон о трусливом докторишке, который сначала кидался с кулаками, а потом поджал хвост.

Он опустил голову.

— Дмитриев… вы же видели этого Жака. Он вдвое больше вас. Это не драка, это… Как вы собираетесь с ним драться?

— Я разбираюсь в боксе.

Веденский посмотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить чуму пиявками.

— Я тоже немного тренировался, — сказал он тихо. — В студенческие годы, в гимнастическом обществе. Поэтому и вел себя так… самоуверенно в кабинете. Думал, что понимаю кое-что в этом деле. Но именно поэтому я знаю, какую роль играет физическое превосходство. Жак выше вас на голову. Тяжелее пуда на три. Руки длиннее. Ноги длиннее. И он профессионал, Дмитриев. Он этим зарабатывает на жизнь. Вы понимаете, что это значит?

Понимал ли я! Еще как понимал. Кудряш был здоровый бугай, но там был английский бокс (в его петербургско-портовой версии). Жак — совсем другое дело. Савате — бокс уже французский. Удары ногами на дальней дистанции, низкие удары по голеням, по бедрам, в корпус, по голове. И все это в тяжелых ботинках с жестким рантом, которые при попадании ломают ребра не хуже кувалды. Мне придется как-то прорываться через этот частокол ног на свою дистанцию, где работают кулаки. А он будет меня оттуда отбрасывать… и ли не будет, учитывая разницу в габаритах. Кулаками он наверняка тоже умеет.

Меня ждет бой тяжелее, чем с Кудряшом. Значительно тяжелее. Хотя и с тем был весьма не сахар.

Но Веденскому я этого говорить не собирался.

— Шансы есть, — сказал я. — У меня отличный план. У меня целых три плана!

Но на деле пока что их не было ни одного.

Веденский смотрел на меня, и в его глазах читалось то, что он не говорил вслух: уверенность, что через несколько часов я буду лежать на опилках со сломанными ребрами и с разбитым лицом. Или все случится гораздо хуже.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был ровный, причем какой-то слишком ровный. — Хорошо, Дмитриев. Я буду в цирке к десяти.

Протянул руку. Рукопожатие неожиданно вышло крепким, уверенным.

— К девяти, — поправил я. — Приезжайте к девяти. Мне понадобится секундант.

— К девяти. Разумеется.

Он коротко кивнул и зашагал прочь. Не в сторону извозчичьей биржи. Пешком. В сторону Литейного.

Странный уход. Странное рукопожатие. И главное, этот внезапный, неестественный покой в голосе. Человек, который минуту назад рвал на себе волосы от стыда, вдруг успокоился. Будто принял решение.

Какое решение?

А черт его знает.

Я знал этот тип. Худой, нервный, впечатлительный интеллигент меньше тридцати лет, который воспринимает позор как нечто физически невыносимое. Который прочел слишком много книг, и для кого понятие чести не абстракция. Такие люди, загнанные в угол, иногда находят выход, от которого становится тошно всем остальным. Выход куда-то не туда.

Веденский свернул на Литейный. Я отпустил его метров на пятьдесят и пошел следом, держась у стен домов.

Он шел быстро, не оглядываясь. Плечи расправлены, шаг твердый. Человек знал, куда идет. Это заставляло переживать больше, чем его недавнее отчаяние. Отчаявшийся человек мечется, оглядывается, останавливается. Веденский шел как по ниточке.

На Литейном в эти часы было людно: чиновники спешили домой, торговки закрывали лотки, извозчики зазывали седоков. Я шел за грузной дамой в шляпе с перьями и из-за ее спины наблюдал за Веденским. Надеюсь, она не посчитает меня каким-нибудь маньяком.

Он замедлил шаг у одного из магазинов, постоял секунду и зашел внутрь.

Вывеска над дверью. Я подошел ближе и прочитал.

«А. Битков. Оружейная