Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и дождались своего. Этот спектакль был отрепетирован. Скроботов был режиссером, кабинет был сценой, а мы с Веденским были единственными, кто не читал пьесу.

Один из молодых людей протиснулся вперед. В руках у него была громоздкая пластиночная камера на деревянном каркасе, с латунным объективом и мехами из черной кожи. В другой руке он держал металлический лоток на длинной ручке, наполненный серым порошком. Магниевая смесь. Человек вскинул камеру, навел объектив на нас и поднял лоток. Раздался хлопок, ослепительная белая вспышка залила кабинет, и воздух мгновенно наполнился едким дымом с металлическим привкусом. Кабинет заволокло сизой пеленой. Скроботов притворно закашлялся.

— Ох, запамятовал, — сказал он, улыбаясь. Он произнес это с безмятежностью человека, который ничего в жизни не забывал. — Тот человек во дворе, в кепке… Это корректор. Он, знаете ли, поэт. Очень любит эту свою кепку. Говорит, в ней ему лучше думается. А господин «Аргус»…

Он повернулся к двери.

— Жак! Зайди-ка! Господин лекарь подписал бумагу. Он жаждет схватки с тобой!

Толпа расступилась. В кабинет, пригибая голову под притолокой, вошел человек, вид которого заставил меня мысленно выругаться.

Он был огромен. Не просто высок, а широк в каждом измерении, как шкаф, поставленный вертикально. Нос перебит, расплющен и сдвинут влево. Шея толщиной с мое бедро переходила в покатые плечи, на которых бугрились мышцы. Сюртук на нем был распахнут, и виднелось полосатое трико, плотно облегавшее грудь и руки. Настоящее спортивное борцовское трико, какие я видел на цирковых афишах.

А на ногах были мягкие кожаные туфли на шнуровке, с характерным жестким, чуть приподнятым носком и плотной подошвой. Обувь савотера. Этот человек не просто дрался. Он бил ногами. Профессионально.

— Bonsoir, мусье док-тор, — сказал француз и широко улыбнулся. — Вы плёхо резать собачка? Я писать это. Вы хотеть драка?

Повисла тишина.

Веденский стоял рядом со мной, и я видел, как по его лицу проходит целая последовательность выражений: непонимание, узнавание, злость. До него дошло. Этот громила по-русски двух слов связать не мог. Он в жизни не написал ни одной строчки. «Аргус» писал кто-то другой, а Жак был наемным бойцом, вышибалой, которого держали именно для таких случаев. И Веденский только что обязался выйти против него.

Фотограф снова поднял камеру и лоток с магниевым порошком. Второй снимок. Позор столичной медицины, запечатленный для завтрашнего номера.

Веденский не шевелился. Он стоял, опустив руки, и смотрел на француза снизу вверх. Отказаться означало стать посмешищем. Завтра на первой полосе «Листка» появится фотография: бледный ординатор захудалой больницы, подписавший вызов на бой и струсивший при виде противника. Через день перепечатают остальные газеты. А согласиться означало уехать в больницу с проломленным черепом. Француз весил вдвое больше Веденского и бил ногами в жестких туфлях. Это был бы не бой, а избиение. Одна радость, что короткое. Удар — и все. Если бы господин француз по просьбе «коллег» — журналистов не решил помучить Веденского.

Выход был один. Он мне очень не нравился, но куда деваться.

Я подвинул Веденского и стал перед французом.

Скроботов, глядя на меня, хмыкнул.

— Позвольте, господин редактор, — сказал я, обращаясь к нему. — Раз господин Жак является автором статьи, значит, статья имеет техническое соавторство. Сам Жак, очевидно, описывал суть опыта, а литературную обработку выполнял кто-то другой. Это совместная работа.

Скроботов приподнял бровь.

— К чему вы клоните?

— К тому, что наш метод тоже имеет соавторство. Дыхательную трубку сконструировал я. Борис Михайлович представил метод публично, я изготовил инструмент. Статья «Аргуса» оболгала в том числе и мое изобретение. Следовательно, право защищать его честь принадлежит мне в той же мере, что и доктору Веденскому. И я пользуюсь этим правом.

Скроботов развел руками.

— Вы кто? — насмешливо спросил он.

— Врач той же лечебницы.

— Надо же, еще один врач… И вы хотите драться с Жаком?

— Раз уж в вашей редакции ничего не понимают, кроме кулаков, — сказал я, — то надо драться.

В кабинете стало тихо. Жак смотрел на меня сверху вниз и улыбался. Улыбка у него оказалась на удивление добродушная.

Скроботов постучал пальцами по столу. Потом достал из ящика второй бланк, спросил мою фамилию и вписал.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня, — сказал Скроботов. — Вечером, в десять часов. В цирке Чинизелли. На Фонтанке. Жак там выступает по четвергам. Антрепренер нам не откажет.

В цирке Чинизелли. Ну конечно. Французская борьба и сават давно стали цирковыми номерами. Жак, вероятно, выходил на арену между акробатами и дрессированными лошадьми и вышибал дух из добровольцев за рубль.

— Хорошо, — сказал я. — Цирк так цирк. Именно там этому и место. В десять.

Скроботов кивнул и записал что-то на листке бумаги. Протянул мне.

— Служебный вход со стороны Симеоновской. Скажете, от меня, покажете записку. Поединок будет в перчатках, мы, чай, не дикари-с!

Толпа в кабинете загудела. Кто-то уже записывал что-то в блокнот. Фотограф перезаряжал лоток с магнием, готовясь к следующему снимку. Скроботов сидел за столом, сцепив руки, и смотрел на нас с выражением полного удовлетворения. День явно удался.

Мы вышли из кабинета под взглядами двух десятков пар глаз. Коридор показался мне длиннее, чем когда мы шли сюда. Машины внизу продолжали работать, и пол дрожал у нас под ногами.

На лестнице Веденский остановился. Он привалился к стене и закрыл глаза. Лицо у него было серое.

— Простите, — сказал он. — Простите меня. Лебедев предупреждал. А я…

— Потом, — сказал я.

Мы вышли во двор. Человек в клетчатой кепке все еще стоял у крыльца. Корректор, поэт. Поэтически корректирует, наверное. Пятистопным ямбом, как говорил Остап Бендер. Он проводил нас безразличным взглядом. Наверное, единственный в типографии, кто еще не знает, что случилось.

* * *

Сават (фр. Savate — «старый башмак») — это уникальное французское боевое искусство, в котором удары наносятся как руками, так и ногами, причем наличие жесткой обуви является не просто элементом экипировки, а главным оружием бойца.

К 1904 году, когда классический английский бокс в континентальной Европе еще только отвоевывал свои позиции, именно сават считался самым изящным и одновременно самым жестоким стилем контактного боя.

От марсельских матросов до парижских трущоб

История савата берет свое начало в 18 веке, и у нее два независимых источника.

Первый — это jeu marseillais(«марсельская игра»). Французские матросы, которым на качающейся палубе корабля нужно было сохранять баланс (часто держась руками за ванты), придумали систему высоких, хлестких ударов ногами.

Второй источник — это темные улицы Парижа. В отличие от лондонских джентльменов, которые выясняли отношения на кулаках, парижские хулиганы (апаши) дрались ногами. Одной из причин была юридическая хитрость: