Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и пошёл прочь от грязного трактира на Лиговке, где состоялась передача.

Сентябрьский вечер уже вступал в свои права. Фонари ещё не зажгли, но сумерки густели, превращая петербургские улицы в серую акварель. Дашков шёл быстро, но старался не бежать — бегущий человек привлекает внимание. «Никогда не бегите. Никогда не оглядывайтесь. Если вам кажется, что за вами следят — зайдите в магазин, купите папиросы, в помещении следить сложнее, там все сразу станет ясно».

Ему было двадцать два года. Худое лицо с высокими скулами, тёмные волосы почти до плеч, которые он по студенческой моде не стриг с весны. Большие карие глаза, которые женщины называли «горящими». Он учился на философском факультете Петербургского университета, читал Канта в подлиннике, писал стихи и верил, что одна правильно брошенная бомба может изменить ход истории.

Свёрток жёг ему бок сквозь ткань пальто.

Его квартира — если можно назвать квартирой комнату в девять аршин — находилась на третьем этаже старого дома с облупившейся жёлтой штукатуркой. Двор-колодец, узкий как могила, не пропускал дневного света даже в полдень. Соседи — мелкие чиновники, швеи, отставной унтер-офицер с вечно пьяной женой — не обращали на студента внимания. Он жил тихо, платил исправно, не пил, не хулиганил, девиц не водил. Идеальный жилец. Побольше бы таких.

Дашков поднялся по тёмной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Отпер дверь, вошёл, запер за собой. Только тогда позволил себе выдохнуть.

Комната была почти пуста: железная кровать, стол, стул, этажерка с книгами. Конспекты по истории философии, керосиновая лампа. На стене — вырезанный из журнала портрет Софьи Перовской. Мученица. Святая. Она тоже была молода, когда взошла на эшафот.

Он достал свёрток из-под пальто и положил на кровать.

Бомба. Самая настоящая. Начинённая гремучим студнем, с химическим запалом. Человек, передавший её, объяснил механизм действия. Достаточно сильного удара, чтобы взорвалась.

Дашков спрятал свёрток под кровать, в дальний угол, за старым чемоданом. Потом сел к столу, хотел что-нибудь почитать, но буквы расплывались перед глазами. Он просидел так с четверть часа, глядя в стену.

Потом надел пальто и вышел.

Невский проспект в этот час горел огнями. Колючий свет электрических фонарей вдоль тротуаров, магазинные витрины, окна ресторанов — всё это сливалось в мерцающую реку света. Дашков шёл медленно, засунув руки в карманы, и смотрел на людей.

Вот господин в цилиндре ведёт под руку даму в платье из лилового шёлка — они смеются чему-то, запрокидывая головы. Офицер в белом кителе Преображенского полка покупает у мальчишки вечернюю газету — на первой полосе наверняка невеселые новости с японского фронта. Купец в поддёвке выходит из «Палкина», борода лоснится от жира, на пальцах золотые перстни. Вот проститутка в дешёвых перьях ловит взгляды у Пассажа — ей не больше шестнадцати, но она храбро улыбается.

Дашков остановился у витрины Елисеевского магазина. За стеклом громоздились горы ананасов, пирамиды апельсинов, связки бананов — роскошь, привезённая из дальних стран для тех, кто мог за неё заплатить. Рядом проходили женщины в дешевых платках. Они тащили корзины с бельём, которое стирали за копейки для этих самых едоков ананасов. Одна из них споткнулась, рассыпала бельё по грязному тротуару, принялась торопливо собирать.

Вот почему, подумал Дашков. Вот ради чего.

Но мысль не грела. Она была правильной, логичной, выведенной из десятков прочитанных книг и сотен часов споров в прокуренных студенческих комнатах. Она была истинной. Но холодной, ледяной.

Мимо прогрохотала конка, набитая людьми. Сквозь запотевшие окна он видел лица. Рабочие возвращались с заводов. Кухарки ехали с рынков. Приказчики дремали после долгого дня за прилавками. Эти люди не думали о революции. Они думали о хлебе. О крыше над головой. О детях, которых надо кормить.

Станут ли они счастливее, когда бомба разорвёт княжескую карету?

Никто не знает. Но Дашков считал, что так продолжаться не может. Что империя прогнила насквозь. Что тысячи гибнут на бессмысленной войне, пока министры воруют и развратничают. Что царская Россия — тюрьма, и единственный способ разрушить тюрьму — это уничтожать тюремщиков.

Но люди на Невском не выглядели заключёнными. Они выглядели… живыми. Занятыми своими мелкими радостями и мелкими печалями. Может, надо действовать как-то иначе?

Дашков мотнул головой. Нельзя думать об этом. Нельзя. Сомнения — роскошь, которую революционер не может себе позволить. Решение принято. Приговор вынесен. Осталось только привести его в исполнение.

Бомба лежит под кроватью. Приказ получен. Дата назначена.

Будь что будет.

Дашков усмехнулся, сам не зная чему.

Потом поднял воротник пальто и пошел обратно.

* * *

Домой я добрался за полночь.

Поднявшись по лестнице, я вспомнил запах в пустой соседней квартире. Затхлый, сладковатый, с какой-то земляной ноткой. Тогда я его списал на то, что помещение нежилое, закрытое. Но сейчас, стоя на тёмной площадке с ключом в руке, я вдруг понял, что именно он напоминает.

Плесень.

Не обычную — ту, что живёт в сырых углах и на подоконниках. Не мой пенициллин, ха. Нет. Что-то серьёзное, масштабное. Колония.

Я прислонился к стене и закрыл глаза, восстанавливая в памяти то, что знал о токсических плесневых поражениях помещений. Споры в воздухе. Микотоксины. Хроническое отравление при длительном вдыхании. Головные боли, слабость, проблемы с дыханием, снижение иммунитета…

Люди болеют. А то и умирают.

Вот тебе и нечистая сила.

Я тихо отпер свою дверь, прошёл в комнату и зажёг свет. Постоял минуту, потом вышел обратно на площадку.

Замок в соседней квартире уже отсутствовал. Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Пыль, старая мебель, занавешенные окна. В прошлый раз я осмотрел всё бегло — искал следы привидений, а не патогенов. Теперь буду иначе.

Начал с большой комнаты. Отодвинул от стены тяжёлый буфет — тот заскрипел по полу, и я замер, прислушиваясь. Тишина. Дом спал. Не проснулся из-за того, что в проклятой квартире нечистая сила начала двигать мебель.

За буфетом обои вздулись пузырём. Я поддел край ногтем и потянул. Бумага отошла легко, с влажным шелестом, и я увидел то, что искал.

Стена была чёрной. Не от копоти, а от плесени. Бархатистый налёт покрывал штукатурку сплошным ковром, уходя вверх к потолку и вниз к полу. Я содрал ещё кусок обоев — то же самое. И ещё. Колония занимала всю стену, от угла до угла.

Я прошёл во вторую комнату. Здесь было хуже. Плесень под обоями добралась до потолка — пятна расползались от угла, как чернила по мокрой бумаге.

Вот оно.

Аспергилл. Или что-то из стахиботрисов. Чёрная плесень, классика жанра.

Жильцы дышали этим.