Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

поличным.

— Красиво. Я и сам об этом думал. Но вот где план ломается. Возьмем мы всех, положим. Механик с предметом у нас, Ли у нас, все у нас. А заряд — под быком. Под которым? Быков там не один и не два. Пока мы его ищем — а искать это водолазной работой, и водолазов тут хорошо если пара сыщется. Основной заряд неизвестно где. Думаете, японцы не попробуют в третий раз? Каким-нибудь хитрым способом, которого мы с вами сейчас не видим? Слишком многое на кону, чтобы рисковать.

Я молчал.

— И что же делать?

— Думать. А когда все кончится — будем надеяться, что кончится хорошо, — вам с Анной Николаевной в Харбине оставаться нельзя. Немыслимо. Кого-то мы возьмем, но всех не возьмет никто, а те, кто останется, будут знать, чья это работа. Уедете в Петербург, и уедете быстро. Очень быстро, ни с кем не прощаясь — на это не будет времени. Поэтому начинайте готовиться к отъезду сейчас. И думайте, на кого оставите отделение. Только, разумеется, никому ни полслова. Ни преемнику, ни Сазонову, пока я не скажу. Для всех вы служите здесь до конца войны.

Он вышел первым. Я выждал десять минут, глядя на пачки накладных за тысяча девятьсот первый год, и пошел к себе через двор, обычным никуда не спешащим шагом.

Ну что же. Оставаться в Харбине на всю жизнь я и не собирался — госпиталь этот временный, как вся здешняя война. Вопрос был не в том, уезжать ли, а на кого оставить. И ответ, в сущности, один: Гольдин. Больше некому, да и не нужно никого другого. Потянет. Месяц назад я бы еще подумал, а теперь — потянет. Близкое общение с госпожой Стрелецкой сделало из него другого человека: он выучился спорить, настаивать и не краснеть перед начальством, а руки и голова у него всегда были хорошие. Будущее в медицине у него есть, и не только у операционного стола — из него выйдет хороший организатор. Надо будет оставить ему все: записи, ведомости, порядок партий, каждую мелочь на бумаге — как что делается и почему именно так. Сесть и написать. Хотя он практически уже все знает.

А Семен? Что если взять Семена с собой? Человек надежный, даже проверенный. Лабораторное дело он освоил, считай, полностью. В Петербурге такой человек будет мне нужнее, чем здесь. Захочет ли? Скорее всего захочет: семьи у него нет, родни в этих краях нет, держать его тут нечему. Спрошу. Если откажется — рекомендацию напишу такую, что его оторвут с руками

Значит, Петербург. Но… Вернувшись, мы своими ногами придем в вотчину Аниного папеньки — в город, где у графа Батурина связи в каждом ведомстве и где он нас будет ждать. И начнется. Хотя справиться с нами ему будет не так просто, как ему кажется. Закон, как объяснил Розенталь, наполовину за нас. Знакомств я на этой войне нажил столько, что иному чиновнику на две карьеры хватит, даже ордена заработал. И все-таки выходило пятьдесят на пятьдесят. Папенька костьми ляжет, чтобы вышло по его. Такие люди не умеют иначе: для них уступить — хуже, чем проиграть.

Из этих расчетов меня вывел стук ведра.

В дверях перевязочной стоял санитар-китаец Сюй. Тот самый, который проверял Мельникова на мертвость. Сейчас он держал ведро с углем и кланялся.

— Уголь. Топить.

— У нас топлено, — сказал Савельев от стола. — Ты чего приперся?

— Моя перепутал. — Сюй заулыбался, закивал, попятился. — Моя пойдет.

И ушел, шаркая. Как мне показалось, нарочито. И язык он коверкает специально. Гораздо лучше он знает русский, чем притворяется.

— Развелось их, — проворчал Савельев. — Ходят и ходят.

После перевязок меня поймал в коридоре Гольдин.

— Вадим Александрович, двенадцатая партия по титру лучше всех, Гринберг подтвердил. Я к вечеру перепишу таблицу начисто… — Он посмотрел на меня внимательнее и осекся. — А что вы такой хмурый? Все же хорошо. Мещеряков на ногу пойдет, мазь работает. Мы с вами, между прочим, делаем науку, которая будет жить дольше нас. Радоваться надо!

— Я не хмурый, Яков Наумович. — Я взял у него ведомость. — Показалось вам.

— А, ну если так, — он мгновенно успокоился. — Тогда таблицу я вам завтра к обходу положу.

Вечером я пересказал Ане весь разговор с Ракитиным.

— Значит, уезжаем, — сказала она.

— Да. Когда — неизвестно, но скоро. Счет пойдет на дни.

— Если надо — поедем. Я начну разбирать вещи заранее, понемногу, чтобы никто не заметил. И вот что, Вадим. Семена надо взять с собой. Если согласится.

— Я сегодня думал о том же самом.

— Разумеется, думал. — Она чуть улыбнулась. — Своих не бросают. Кстати, эту фразу я услышала от господина Ли, в твоем пересказе. Хоть какая-то от него польза.

Потом улыбка исчезла.

— А в Петербурге придется воевать с папенькой. Ты ведь это понимаешь? Сказать про него «упрямый» — значит ничего не сказать. Он двадцать лет не разговаривает с родным братом из-за межи в имении. Из-за межи, Вадим. А тут я.

— Кстати, о папеньке. — Я вспомнил утро. — Человек от Вельяминова не появлялся?

— Приходил днем. Справлялся, не будет ли ответа. — Анна разгладила скатерть ладонью. — Я ответила, как советовал Розенталь: передайте полковнику — благодарю, не поеду. Он кивнул и ушел. Но я днем написала настоящий ответ.

— Розенталь просил графу письменно не отвечать. Каждая строка станет бумагой в деле.

— Я помню. — Она достала из ящика сложенные листы. — Поэтому я писала очень осторожно. В этом письме нет ни одного слова, которое работало бы против нас. Пусть подошьют к делу, я не против. И потом… — Она помедлила. — Отцу я хочу ответить сама. Не через полковника, не тремя словами через денщика. Он написал мне — я напишу ему. Прочти.

Я взял листы.

'Папа.

Письмо твое я получила и прочла. Отвечаю сразу на главное, чтобы тебе не пришлось искать ответ между строк: я не поеду. Я не оставлю мужа. Решение это окончательное, и никакие средства, которыми ты грозишь, его не переменят.

Теперь о том, что ты, судя по письму, понимаешь неверно.

Из Италии я уехала сама. Одна, тайно, никому не сказав. Вадим Александрович Дмитриев не знал о моем отъезде ничего. Он не звал меня, не присылал мне ни денег, ни писем, не устраивал моей дороги. Он увидел меня в Харбине уже тяжело больной, без памяти, и первое, что он для меня сделал, — спас мне жизнь. Если ты намерен обвинять его в моем похищении, тебе придется сперва объяснить, каким образом