Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

внимательнее, ибо — даю вам слово — сегодня он станет настоящим мужчиной… — Не снимая перчаток, Ениколопов вдруг устало бросил руки на стол и поник головою. — Коньяк, — сказал эсер столь безнадежно, словно выкинул последние козыри и отныне игра закончена.

Потом он глянул на Борю, и гимназист с испугом заметил, что глаза у хирурга, всегда синие, теперь желтые-желтые. Но тут появились цыгане. Одна из женщин, вся яркая и пестрая, была так хороша, так сладостно томна…

— Послушайте, юноша, — начал Ениколопов. — Выпейте коньяку и отвечайте мне: вас когда-нибудь целовали?

— Представьте! — спохватился Боря. — Только сегодня!

— Груня, — поманил Ениколопов красавицу цыганку. — Вот тебе червонец, и поцелуй этого сопляка…

— Ах ты, червонный мой, — сказала цыганка.

И поцеловала со стоном — так, что Боря чуть не скатился со стула. Вытер рот и обалдел. Конечно, куда тут Зиночке!..

— Эх, кутить так кутить! — заявил Боря решительно.

— На чужие-то деньги? — грянул Ениколопов. — Хорош гусек…

— Извините, — спохватился Боря. — Но чем могу быть полезен?

— Не суйся со своей пользой… В этом скорбном мире давно уже все рассчитано, взвешено и учтено. Даже этот коньяк, что ты пьешь… Однако — пей, Боря, я пошутил! Я грубый человек…

Желтыми глазами Ениколопов проследил, как неумело выглотал Боря третью рюмку, и отставил бутыль — размашисто:

— Теперь все. Буду пить я, а ты слушай… Груня! — крикнул он цыганке. — Обожги нас, ослепи… «Талы воды»!

Разом вздрогнули певучие гитары, и старая ведьма цыганка, качнув громадными колесами серег, не пропела, а — выговорила:

Талы воды, вэшны воды, Та закатылыса пад лед, Табор эйдэт, табор скачэт, А меня ныкго го ждет…

И, обнажив острое плечико, вышла, подрагивая животом, обворожительная Груня — расцелованная:

Эх, жизнь ты моя, иэх, Да распостыла-ла-лая…

Ениколопов поднял на Борю желтые глаза:

— Вот так и жизнь… как эта песня! И ничего, Боря, не останется. Все расхряпают. Все изувечат. Выгляни, ты, юноша, на улицу. Много народу — верно? Но это же только толпа. Мясо! А где же, спрашиваю я тебя, где же… люди?

— Я никогда над этим не задумывался, — удивился Боря, изрядно хмелея. — В самом деле — толпа, а… где же люди?

Рука Ениколопова (в перчатке) вытянулась над столом.

— Дай-ка, мне, — сказал эсер.

— Что дать, Вадим Аркадьевич?

— Ну, вот… это! Что ты под мундиром прячешь? Нелегальщина? Так и знал. Давай сюда — сейчас разберемся, в чем истина…

И, грубо расстегнув ворот мундирчика, извлек наружу брошюрки, проделавшие долгий путь от Женевы до Уренска.

— Тэкс, — сказал эсер. — Разрешаю выпить еще рюмку. А я пока вникну в большевистскую премудрость… — Читал он недолго, швырнул литературу обратно через стол. — Можешь, — сказал Ениколопов, — отдать их туда… толпе! Она и поймет, наверное. Но люди… Нет, личность сего не принимает!

— Вы такого мнения? — справился Боря.

— У кого спрашиваешь? — горько усмехнулся Ениколопов. — У человека, который имеет три покушения на губернаторов? У человека, который бежал с Карийской каторги? Кто ходил по канату? Кто сторублевыми бумагами подтирался, гордый и презрительный?..

— Неужели? — восхитился Боря.

— Посмотри на эти руки (но перчаток не сбросил)… Видишь? Через эти руки прошло столько жизней, столько миллионов, пересыпалось столько пороху! Милый мой Боря, — вытянулся Ениколопов, — мне жалко тебя… Ты думаешь с помощью праздного блудословия перевернуть мир? Милый мальчик, разве так это делается?

— Ну, а… как? Как?

Ениколопов взял нелегальные брошюры и, размахнувшись, далеко забросил их в кусты — через головы цыганского хора.

— Вот так! Было бы из-за чего пострадать, — рыкал он гневно на Борю, — но только не из-за этих шпаргалок! Можно созвать хоть триста съездов завтра, но они не сделают революции… Личность — сильная, безжалостная к себе и к этому подлому миру, — вот основа, на коей зиждется всякая революция! Вспомни историю: Спартак, Гарибальди, Нечаев, Бланки, Гершуни, Каляев… Революция — стихия, она возникает не потому, что ее создали, а взрывается сама по себе. И наше дело — помочь ей бомбами! Пусть другие пишут мудрые резолюции. А когда рабочие пошли к Зимнему дворцу, говоруны сами не знали, что им делать. Ибо они столкнулись со стихией. Толпа… им только и быть в толпе! Чтобы навсегда в этой же толпе и затеряться!

— Нас слушают… — испугался Боря. — Мы не одни!

— Пусть слушают, если хотят… Какое это блаженство — противопоставить себя, одного себя, всему этому миру сволочей и шпионов. Возвыситься над ними и зашвырять его — бомбами… Вы можете погибнуть, Боря, но это смерть на высоком эшафоте… Что вы, юноша? Разве можно так бездарно базарить свою юность? Да оглядитесь вокруг: ведь это же — мразь…

Снова пальцем сделал — дёрг, дёрг. Боря приставил ухо.

— Но один раз в году, — страстно зашептал Ениколопов, — истинный революционер свободен. Его душа устала от взрывов и тревог погони. Вы сходите на пристань. Волнующий аромат цветов! Вы, Боря, — в роскошной Ницце… И в кармане у вас паспорт на имя виконта Мельхиора Вогюэ. Отель «Ренуар»… Ах, Боря, Боря! Что вы можете знать в этой жизни? А я — верьте — знаю. Все женщины к вашим услугам. Да и какая откажет вам в ночи любви? Конечно, вы