Читать интересную книгу "Акулы из стали. 5 в 1 - Эдуард Анатольевич Овечкин"

условное действие, он же просто держится за железный рычажок, но все равно же – вон какая махина, а ты ее вот так, запросто. А скоро ужин, и тефтелями пахло, когда он наверх шел мимо камбуза, и его очередь сегодня за весь стол вино пить, а сосед по столу кетчуп принесет… И в этот момент так ему спокойно, так хорошо, но вот рассказать-то потом и нечего: что он скажет против тети-Валиного сына? Что он зато лодкой подводной рулил и командир его лично подъебывал? Ну другой-то подводник его поймет, а родня в Челябинске – вряд ли. Вот и молчит, и оттого все думают, что он угрюмым каким-то стал на этих своих Северах, не то что раньше. И хорошо ему дома, но через недельку-другую уже тоска сосет и назад тянет. Хотя казалось бы.

– Как ты думаешь, кто там живет?

Мы вышли с Валерой из сопок – завтра (уже почти сегодня) выход в море (так, разик мокнуться, не ссыте, к католическому Рождеству вернетесь… а, нет католиков – тогда тем более не ссыте: уж к Новому году-то точно!), и нас отпустили сбегать домой, пока ночь и никто не видит. Скоро Новый год, под ногами хрустит снег, по небу звезды гроздьями и сияет, а Валера показывает на девятиэтажку: почти все ее окна темные, а в одном, на восьмом, горит желтый свет.

– Ну, кто. Люди, думаю.

– Да ладно? А я думал – уж не северные ли олени…

– Не, ну а что за вопросы? Знакомые там твои живут?

– Нет, со знакомыми это не интересно.

– Что это?

– Ну, представлять, кто там живет и чем они занимаются прямо сейчас. Я все время так делаю. А ты не думал никогда об этом, вот когда на поезде ночью мимо городка какого-то едешь или на самолете взлетаешь, а окна домов еще видны? Ну всегда, не замечал, что ли, в любое время суток обязательно есть окна, которые горят, и вот чем там люди занимаются? Почему они не спят? Что-то случилось у них? Ругаются? Или, наоборот, романтический вечер – всегда хочется, чтоб романтический вечер. Но наверняка же и ругаются тоже, спорят, посуду бьют, выясняют, кто кому больше жизнь испортил, как будто именно это важно для них вот прямо сейчас выяснить, и неважно, что жизнь проходит в этот самый миг тоже, главное, кто виноват в том, что так. А может, просто ждут кого-то или друг далекий в гости приехал и наговориться никак не могут, уже спят все, а они все на кухне и уже шепотом, но бубнят и бубнят. И хозяйка квартиры нет-нет, а заглядывает, трет сонные глаза и пеняет им, что детей разбудят, что ну давайте уже спать, Коля же завтра не уезжает… А они: да, да, сейчас расходимся уже, а потом Коля вспоминает, как они в девяносто втором на практике в Обнинске, и опять завелось у них, и так до утра.

– А там? – и я показываю на окно, на которое до того показывал Валера.

– А там живет каплей из одиннадцатой. Трюмный. Жена у него в столовой работает, поваром. Ребенок у них, один пока, но хотят еще второго, и чтоб непременно девочка. Ему-то все равно, ему и второй мальчик нормально будет, а вот жена хочет обязательно девочку. И он с ней соглашается, что тоже хочет именно девочку, хотя что с ней делать и как воспитывать, ума пока приложить не может. Но надеется, что пронесет и будет все-таки мальчик. «Жигули» у них, «пятерка», белая, и правые фары не горят. Он ее у соседа перекупил, когда тот убывал на родину в Сызрань, и все деньги ему еще не отдал, но планирует в этом отпуске – у него мама недалеко от Сызрани живет, и они с соседом так и договорились. Жена с ребенком спят уже, а он на кухне сидит и журнал водолазной подготовки дописывает – у них проверка на днях, и ему надо успеть. Вот смотри, видишь, тень в окне мелькнула: это он встал себе кофе заварить, потому как рубит, а дописать журнал надо к утру, хоть ты тресни. Ходит на цыпочках, чтоб своих не разбудить. Курить хочет, а на площадку не выходит – у них дверь в комнату прямо напротив входной, и ее все время порывом воздуха открывает с ужасным скрипом. И он терпит и думает, что надо обязательно, вот прямо вот завтра, петли на двери комнатной смазать и прибить на косяк резинку какую-нибудь, чтоб не открывало. Хотя он уже год так думает, но завтра для комнатной двери так и не наступает.

– Валера…

– Чо?

– А как ты психиатра-то проходишь на медкомиссии?

– А, – Валера отмахивается, – запугиваю! Но вот попробуй теперь не делать так, как я, глядя ночью на окна! Так, через сколько встречаемся обратно?

И вот получалось так, что в одном Валерином теле Валер жило двое: один боевой офицер, мастер своего дела, любимец в экипаже, романтик и весельчак, а другой… а другой – просто Валера, про которого и сказать-то нечего, кроме патологической боязни им женщин. И другого Валеры было мало, и появлялся он только при незнакомых женщинах, но выходило так, что Валере-первому всю жизнь он и портил. Потому что какой бы ты ни был суровый морской волк, а иногда и тебе надо голову кому-нибудь на коленки положить, и чтоб волосы тебе кто-то взъерошил и пожалел, и не потому пожалел, что ты бедненький какой-то, а потому, что родненький. «Умаялся, мой волчонок? Ну, посопи, посопи, все хорошо, все хорошо». Или иногда, знаете, похвалил, но не как командир перед строем – когда командир перед строем, это уже итог, к которому ты и так знаешь, что молодец, а просто так, без причины и ни за что. А кто, кроме женщин и собак, в нашей с вами дикой природе на это способен?

И как нам, боевым товарищам, можно было спокойно смотреть на мучения Валеры? А он их хоть и не показывал, но нет-нет да и проскакивало. А в таком тесном коллективе, где все вместе и все молоды, мало что можно утаить. Нам хотелось развернуть эту ситуацию в нужное русло, и чего мы только не делали, и начинало нам уже казаться, что и реки повернуть вспять проще.