Читать интересную книгу "Акулы из стали. 5 в 1 - Эдуард Анатольевич Овечкин"

а из украшений – магнитофон и зеркала во всю стену.

– Эксгибиционируешь?

– Чего это? А, зеркала. Не – за осанкой слежу. Чтоб спина, значит, плечи, все дела. А то вызовет меня к себе президент для вручения ордена или на должность назначать, а я кривой, как знак вопроса, а то и того хуже – как ты. Ко всему надо быть готовым в жизни. Ко всему.

А когда по незнанию кто-то включал магнитофон, то там вместо юмахо-юмасо Валера Валериным голосом Валере МППСС читает во всю громкость. Это чтоб не терять квалификацию и отовсюду слышно было в квартире и чтоб мозг зря не простаивал, пока пельмени себе варишь или чего посложнее (например, яичницу) готовишь.

И если ему не нравилось бывать дома, то, значит, нравилось ему бывать на корабле, потому что других мест пребывания наука для отечественных подводников и не придумала.

А уж на корабле Валера и расцветал во всю свою красу. Прямо оживал, как карп, которого несли с рынка в пакете и он почти заснул, а потом принесли да и выпустили в ванную, детишкам на потеху, и вот оно, чудо: глазки сразу заблестели, плавнички зашевелились и гибкость в тельце вернулась – сразу видно, что попал в свою среду. И корабль Валеру тоже любил, чувствовал, что к нему со всей душой, и платил тем же. Да, звучит так себе, но когда в гиропосту Валера здоровался с гирокомпасом (размером примерно с комнату): «Ну что, компасик, крутишься? Жужжишь? Жужжи, жужжи, родимый!» – то тот и жужжать начинал по-другому, веселее, что ли. И лампочки в штурманской светили теплее, и невязки вязались охотнее, и прокладчик курсы сам бы прокладывал, если бы его Валера о том попросил и вручил ему в луч карандаш.

А в море, да еще когда шторм! Видели бы вы Валеру! Один на мостике стоял и улыбался от уха до уха, а иногда даже и пел, так ему нравилась разгульная стихия («Еб твою мать, Валера, ты опять на мостике? Где смена твоя? Пусть тут блюет, сколько можно торчать на мостике самому!»), и он в ней чувствовал себя как дома. Ну так бывает, когда человек и на балу вроде хорошо коленца выкидывает, и в походе неплох, и в преферансе шутки шутит и висты в уме пишет, но вот ты видишь его, наконец, в ситуации, когда он преображается, оживает и загорается, и понимаешь, что вот она – его родная стихия, а все остальное лишь пыль и ожидание.

Бывало, выползешь наружу из теплого внутри, ну там, знаете, ощутить себя моряком, а не землеройкой в хоть и железной, но довольно комфортной норе (а чего: светло, тепло и приятно покачивает). А там, мать моя, что творится: неожиданные амплитуды на зависть святому Виту, курбеты всякие. Оттуда дует, там сифонит, здесь брызгает, сверху свищет и льет, со всех сторон заливает. На губах сразу соль, в голове: «И чего я в тапочках выперся». Холодно, скользко, рулевой за ручку руля держится, чтоб не упасть, старпом в уголке у переговорных забился и только глазами наружу вращает. Темень все это обильно покрывает, и кричит кто-то с задворок ходового мостика:

– Абля! Кроты повылуплялись! На свободу тянет из своих подземелий?! К нам, к покорителям стихий! Ишь ты, дрозофилы, стоят там, трясутся! Сюда лезьте, не ссыте! Полюбуйтесь на мать-природу, вот она ррразтак ее! Неужель не верите, что одной рррракетою я Гонконг с их триппером к черту сокррррушу! (Это он уже поет.)

Тихонечко носик наверх высунешь, а там ну кто же еще – Валерон. Шапка на затылке, капюшон на спине и полный воды, тулуп расстегнут на груди, белый шарф, с ушей вода капает, рожа красная, мокрая, а он поет. От воды захлебывается, но довольный, как Чубайс после приватизации.

– Позовите наверх санитаров, – шепчет старпом, – я его боюсь. Как он справку-то у психиатра получает, не знаете? Запугивает?

Валера не сразу был у нас в экипаже – его прикомандировали как-то на выход в море, да так он и остался. Не все, как ни странно, хотели служить на полумертвых кораблях, некоторым маньякам прямо нравилось в ходовых экипажах, что считалось одновременно и нормальным, и нет. Профессиональный моряк – он всегда немного ненормальный, с точки зрения обывателя, всегда немного повернут и не может объяснить, почему его так тянет туда, куда нормальных людей без угроз и не загнать. А просишь объяснить – мычит только в ответ: громких слов типа «призвание», «долг» и «миссия» стесняется.

Ну, максимум про романтику что-то скажет.

Да и кто ему поверит, что подводная лодка – это прекрасно? Как может объяснить это мичман-турбинист или трюмный матрос, когда приезжает в отпуск в Челябинск и ему родственники рассказывают, что вот у тети Вали сын менеджер в автосалоне и такой прямо талантливый, что его скоро сделают старшим менеджером, а там, глядишь, и начальником отдела поставят. Представляешь? А ты что там? А он там с горсткой людей, для которых перестает существовать внешний мир с того момента, как они отчалили от пирса, пытается добиться равновесия между стихией и кучей систем и механизмов, которые не то что враги тебе (стихия-то – да, всегда), но все время норовят сломаться, выйти из строя, потечь маслом, слить в трюм гидравлику, заискрить, выдавить прокладку, стравить воздух, засорить фильтры, потерять фреон или просто заклинить в самом неподходящем положении. И он, не поднимая головы, все это чинит, смазывает, заправляет, чистит, проверяет, проворачивает. И когда, наконец, достигнуто равновесие это, выходит на мостик покурить в рваной промасленной робе с грязными руками и ногтями, из-под которых черноту можно вывести, только отрубив пальцы. А наверху воздух с йодированным кислородом, море шумит и чайки чирикают, а если повезет, то и дельфинов можно увидеть. И командир ему с мостика:

– Василич, ну что там испарители?

– Испаряют, тащ командир, куда они денутся!

– Молодец, Василич! Объявляю тебе одно ненаказание!

– А за что меня наказывать?

– А я найду!

– Вот вечно вы так! Прошу разрешения покурить.

– Кури! Можешь даже две, раз такое дело!

И он курит и смотрит в форточку на серые (а если повезет, то и на бутылочно-зеленые) волны, покатыми холмами накатывающие на черный борт и белой пеной брызгающие на палубу и почти достающие до рубки, а рулевой ему говорит:

– Василич, хочешь дам порулить?

И Василич рулит, что довольно