Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

а за ними угадывались еще фигуры. У нескольких в руках был револьвер.

— Полиция! — рявкнул он. — Всем стоять! Руки на виду!

Началось то, что обычно называют столпотворением. Кто-то метнулся к задней двери, но и оттуда уже выходили полицейские. Зрители загалдели, попятились к стенам. Городовые действовали быстро и слаженно — видно было, что облава подготовлена заранее. Они оттеснили толпу к дальней стене, встали цепью, начали проверять документы. Кто-то лез за паспортом, кто-то пытался объяснить, что попал сюда случайно, кто-то просто стоял с каменным лицом, понимая, что бежать некуда.

Меня взяли отдельно. Два городовых подошли к комнате, заглянули, увидели тело на столе, раскрытый саквояж, инструменты, склянки. Один из них, немолодой, с седыми бакенбардами, присвистнул.

— Это ты тут у нас лечил?

— Да, — сказал я.

А что мне было делать? Свидетелей уйма, и молчать они не будут. К тому же у полиции наверняка здесь были свои люди в толпе и раньше, в прошлые дни. Такие облавы без разведки не проводятся. Так что полиция знала давно, кто тут за что отвечает.

Захар много раз говорил, что с ней все решено, но видать ошибался. Или, скорее всего, это другое полицейское подразделение. То, которое деньги отсюда не получало.

— Ага, — полицейский посмотрел на мертвого, потом на меня. — Помощь, значит. Не ты ли ему помог помереть?

— Он погиб от удара затылком об пол. Я ничего не мог…

— Руки, — сказал второй городовой.

Мне завели руки за спину и щелкнули наручниками. Холодная сталь сомкнулась на запястьях. Рядом я видел, как то же самое делали с Захаром и я его людьми. Захар молчал, лицо было непроницаемым.

Нас вывели во двор. Было уже темно, моросил мелкий дождь. У ворот стояли две полицейские кареты и пролетка. Зрителей выпускали поодиночке, записав имена и адреса. Нас — Захара, еще пару десятков человек, включая бойцов, и меня, отвели к каретам.

Ко мне подошел человек, которого я не заметил раньше. Невысокий, в штатском пальто и котелке, с аккуратно подстриженными усами и маленькими внимательными глазами. Он некоторое время молча рассматривал меня, потом усмехнулся.

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.

На вопрос это не похоже. Он знал, как меня зовут.

— Да, — ответил я.

— Надзиратель Оловянников, сыскная полиция, — представился он, не переставая усмехаться. — Я руковожу здесь.

Он помолчал, явно наслаждаясь моментом.

— Вот что я вам скажу. Сейчас вас отвезут в участок и оформят арест. А потом вы пойдете под суд. Статья тысяча тридцать седьмая Уложения о наказаниях — незаконное врачевание, повлекшее смерть пациента. Это, голубчик, не двадцать рублей штрафа, как в прошлый раз. Это каторга. Вы понимаете, что такое каторга?

* * *

Петербургский врач 3

Глава 1

Оловянников поправил котелок, окинул меня взглядом, будто запоминая на будущее, и ушел. Двое городовых остались. Один из них, пожилой, с обвислыми усами и красным от холода носом, кивнул мне на стену.

— Стой там. Жди.

Я встал к стене. Рядом уже стояли трое захаровских. Самого Захара я не видел, его увели первым. Люди помалкивали. Один из них косился на меня, но не заговаривал.

Ждали минут двадцать. Потом подогнали две тюремные кареты. Обычные черные фургоны с зарешеченными окошками. Нас рассадили. Я оказался в одной карете с двумя захаровскими грузчиками, которых я видел, но с которыми ни разу не общался. Карета дернулась и поехала.

Мостовая была скверная. Колеса подпрыгивали на булыжнике, скамья была жесткой, без обивки. Света внутри никакого. Я сидел в темноте, слушая, как один из грузчиков шепчет другому что-то.

Ехали достаточно долго, минут пятнадцать, хотя точно сказать сложно. Потом карета свернула, замедлилась и остановилась. Дверь распахнулась, и в лицо ударил свет фонаря.

— Выходи. По одному.

Нарвский частный дом. Я знал это здание, проходил мимо несколько раз. Двухэтажное, каменное, выкрашенное в казенный желтый цвет, который от сырости и времени стал грязно-горчичным. Фасад, выходивший на улицу, был скромным: три окна на каждом этаже, парадное крыльцо с навесом, фонарь над дверью. Нас завели, разумеется, не через парадное. Со двора, через низкую дверь.

Внутри пахло сыростью. Коридор первого этажа был длинным, с низким потолком. Стены когда-то были побелены, но побелка облупилась и обнажила кирпич. Под ногами каменный пол, местами выщербленный. Горели две керосиновые лампы, дававшие свет, достаточный для того, чтобы не споткнуться, и недостаточный для того, чтобы разглядеть лица.

Нас провели мимо нескольких дверей. Из-за одной доносился протяжный пьяный крик. За другими было тихо. Дежурный, унтер-офицер с сонным лицом, записал мою фамилию в толстую книгу, забрал содержимое карманов и выдал бумажную расписку. Ну хоть револьвер с собой я не захватил сегодня. Хоть в чем-то повезло.

— Сюда.

Камера была на первом этаже, в конце коридора. Дверь дубовая, обитая железом, с окошком размером в ладонь, закрытым заслонкой снаружи. Замок лязгнул.

Я остался один.

Камера четыре шага в длину, три в ширину. Под потолком узкое окно с решеткой, забранное мутным стеклом. Стекло было грязным настолько, что даже днем, вероятно, едва пропускало свет. Сейчас за ним была кромешная темнота. Нары, деревянные, без матраса, вдоль стены. В углу ведро. Стены каменные, покрытые побелкой, на которой предыдущие обитатели процарапали несколько непечатных слов и одну кривую рожу. Печки не было. Было холодно. Каменный холод, от которого не спрячешься.

Я сел на нары.

Итак, что у нас на данную минуту. Статья тысяча тридцать седьмая Уложения о наказаниях. Незаконное врачевание, повлекшее смерть. Оловянников сказал «каторга», и он не врал. Если суд квалифицирует смерть бойца как результат моего лечения, это от четырех до восьми лет каторжных работ. Даже если без отягчающих, даже если суд проявит мягкость, четыре года в Сибири на рудниках. Для меня это скорее всего не смертный приговор. Для всего остального, для лаборатории на Суворовском, для пенициллина, для всех моих планов, это конец.

Я лег на нары, заложив руки за голову.

Самое нелепое было вот что. Завтра мне назначена встреча с генералом. Я должен принести образцы активированного угля и продемонстрировать его абсорбирующие свойства.

Идея была простой. На маньчжурском фронте русские солдаты гибли от дизентерии, отравлений, загрязненной воды. Активированный уголь мог спасти множество жизней. Его производство было дешевым, технология несложной. Оставалось только убедить в этом генерала. И вот я лежал на тюремных нарах и разглядывал потолок, на котором кто-то нацарапал слово из трех букв.

Встречи, похоже, не будет.

Я перевернулся на