Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

он так и сделает.

Я молчал. Вице-директор Департамента полиции — это не чиновник. Это человек, у которого есть связи в каждом университете, в каждом ведомстве, в каждой канцелярии от Варшавы до Владивостока. Одна записка — и фамилия «Дмитриев» будет значить примерно то же, что «чума».

— А если я уеду? В Москву, в Казань? Поступлю на медицинский там?

Костров посмотрел на меня так, как врачи смотрят на больных, спрашивающих «а может, само пройдёт?».

— Вадим Александрович, — сказал он медленно. — Вы не понимаете. Тот, кто решает вопросы в Петербурге, — решает их по всей стране. Ректоры, деканы — все зависят от Министерства, от Департамента, от десятка чиновников. Никто не станет ссориться ради вас с Извековым-старшим. Никто. Вас тихо не примут, и вы даже не узнаете почему. Найдут предлог. В крайнем случае, тупо завалят на экзамене. Хотя до этого и не дойдет.

Он помолчал.

— Забудьте о медицине.

Последние два слова он произнёс почти шёпотом.

— Забудьте, — повторил он. — Найдите другое занятие. Вы человек способный. Устроитесь. Главное — не лезьте к Извекову. И будьте довольны, если к вам не придёт Кудряш со своими людьми.

— Я понял, — сказал я. — Спасибо.

— И ещё, — Костров положил руку мне на плечо. — Не приходите больше. Пожалуйста. Если Алексей Сергеевич узнает — у меня будут очень серьёзные неприятности.

— Хорошо, — вздохнул я. — Прощайте, Павел Михайлович.

— Прощайте, — отозвался он.

Он открыл дверь, выглянул в коридор и вышел.

На лестнице навстречу поднимались санитары с носилками. Я прижался к стене, пропуская.

На улице дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, чуть не обдав грязью. Я поднял воротник и зашагал к Суворовскому.

Через полчаса я был уже дома. Слова Кострова всё ещё стояли в ушах: «Забудь о медицине. И больше ко мне не приходи».

Графиня спускалась по лестнице. Честно говоря, разговаривать не хотелось. А вот ей, похоже, наоборот. Она окинула меня взглядом с ног до головы и выпрямилась, уперев руки в бока.

— Батюшки, Вадим Александрович. А что это на вас лица нет? И что это вы не на службе в такой час? Середина дня!

— Я ушёл от Извекова, — сказал я коротко.

Графиня помолчала, осмысливая услышанное.

— Ушли, — повторила она. — Это как же — сами?

— Поругались. Я больше у него не служу. Вот так! — ответил я, разведя руками и надеясь, что на этом разговор закончится.

— Догадываюсь, что так и вышло, — Графиня качнула головой. — Вы-то, Вадим Александрович, и раньше возвращались со службы такой, будто лимон проглотили. А теперь, стало быть, безработный?

Я промолчал. Она и так всё поняла.

— И куда теперь пойдёте?

— Думаю. Ищу варианты.

— Зря вы с ним поругались. Зря. Я вот что вам скажу, Вадим Александрович: в Петербурге сейчас с местами плохо. Можно месяцами пороги оббивать, и без толку. А вы — без рекомендательного письма, надо полагать?

Я не ответил.

— Вот то-то, — она кивнула сама себе. — Надо было терпеть. Хотя, люди говорят, у вашего доктора характер не сахар. Да только характер — это одно, а кусок хлеба — другое.

— Я не хочу сейчас об этом разговаривать, — сказал я. — Может, как-нибудь потом.

Графиня поджала губу. Наверное, обиделась.

— Ну и ладно. Не хотите — не надо. Дело ваше. — она посторонилась, пропуская меня на лестницу. — А ребята, между прочим, уже работают. С утра начали, едва вы ушли.

Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь в квартиру номер десять была распахнута настежь. Я заглянул внутрь.

Тимофей стоял у дальней стены. Он работал, поддевал широким скребком пласты старых обоев и сдирая их вместе со штукатуркой. Обои отходили тяжёлыми влажными лоскутами, и под ними обнажался кирпич — тёмный, местами чёрный от въевшегося грибка. Бумажные ошмётки падали на расстеленную по полу рогожу, и в этой куче мусора отчётливо виднелись чёрно-зеленоватые пятна плесени.

Его напарник — молодой парень, совсем ещё мальчишка, в заляпанной известью рубахе, стоял на коленях у противоположной стены и жёсткой щёткой оттирал кирпичную кладку. Рядом с ним виднелось ведро с раствором карболки — мутно-розоватой жидкостью, от которой по комнате плыл тяжёлый аптечный дух. Парень макал щётку в ведро и с силой скрёб по кирпичу, выбивая из швов чёрную труху.

Пыль висела в воздухе. Мельчайшие частицы — обойная крошка, засохшая плесень, известковая взвесь — кружились в полосе света из окна, которое Тимофей догадался открыть.

— Тимофей, — сказал я с порога. — Дышите через тряпку. Оба. Намочите ее и повяжите на лицо, чтоб не тянуть эту дрянь в лёгкие. Плесень — штука скверная.

Тимофей обернулся со стремянки, утёр лоб предплечьем и пожал плечами.

— Да ладно. Мы и не такое видели. Справимся.

— Точно, — подтвердил парень, не отрываясь от стены. — Мы привычные.

Я не стал спорить. Объяснять им про аспергиллёз — всё равно что объяснять стене, которую они скребли. Привычные. Пока не закашляют кровью через пять лет — будут привычные.

Я заглянул в комнату поглубже. Работа шла основательно: две стены уже были ободраны до кирпича, третью Тимофей заканчивал. Карболкой обработана была пока только нижняя часть, от пола до пояса. где грибок сидел особенно густо. Известь стояла в углу в жестяном корыте, готовая к побелке.

Ладно. Хоть здесь что-то двигалось в правильном направлении.

Я спустился вниз, на кухню Графини. Надеюсь, она накормит меня, хотя время завтрака прошло, а для обеда еще немного рановато.

Я вернулся от Графини сытый — щи были жидкие, но горячие, и хлеба она не пожалела. Жить стало хоть и немного, но веселее. Поднялся на четвёртый этаж, отпер дверь, снял сюртук, повесил на гвоздь.

И тут на лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, уверенные. Так ходят люди, которые имеют право ходить где угодно и знают об этом. Два человека. Каблуки стучали в такт, как на плацу.

Стук в дверь был не просительный. Три удара кулаком — гулко, увесисто.

Это еще что такое⁈

Я открыл.

На пороге стояли два городовых. Оба в длинных шинелях, при шашках. Первый — рослый, рыжеусый, с обветренным лицом и тяжёлым подбородком; второй — пониже, но плотнее, круглолицый, с маленькими внимательными глазами. За их спинами, на полшага дальше, маячила Графиня. Она заглядывала из-за широкого плеча рыжеусого с выражением человека наблюдающего пожар: смесь страха и невозможности оторваться.

— Дмитриев Вадим Александрович? — хмуро спросил рыжеусый.

— Он самый.

Рыжеусый повернул голову к Графине.

— Вы свободны, голубушка. Ступайте.

Графиня открыла рот, закрыла, снова открыла — и наконец ушла. Медленно, с оглядкой, и по тому, как затихали её шаги на лестнице, я понял, что