Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

на столоначальника.

— Садитесь, доктор. Рассказывайте, что случилось, и рассказывайте по порядку.

Я рассказал по порядку. Кто я, откуда приехал, где жил до войны. Что женат на дочери графа Батурина, что брак заключен в Харбине без согласия отца, что отец добивается его расторжения и не скрывает этого. Что на моем прежнем адресе за три дня до приезда появились двое, кого искали и что оставили. Описание, которое дал мне Николай, я передал слово в слово: старший — лет сорока, широкий, рыжеватый, с рубцом через верхнюю губу, говорит тихо и на «ты»; второй моложе, худой, молчит и смотрит по сторонам. Одеты в чистое, а глаза каторжные.

Корнеев слушал, не записывая.

— Адрес на Суворовском графу известен?

— Известен.

— Откуда?

— Жена нашла его когда-то у отца на столе. Прошлой осенью.

— Ясно, — ответил Корнеев. — Таиров переулок место известное, и Лукьян Матвеевич тоже. Больше туда не ходите. Он вас запомнил. Теперь о том, что я сделаю. Первое: справки по графу. Кто ведет его дела, кто при доме, и прочее. Его дочь некоторых деталей может не знать, папа ей их точно не докладывал. Второе: Лукьян. За ним поставлю слежку. Это дело знакомое, простое и эффективное. Рано или поздно он встретится с этими двумя, а может, и еще с кем-то интересным.

— Условия у меня простые, — продолжал Корнеев. — Три рубля в день, плюс расходы: извозчики, чай в нужных местах, и прочее. Расходы по счету, счет вы увидите. Вперед — двадцать пять рублей.

Я выложил деньги. Он открыл конторскую книгу в коленкоровом переплете, записал число, мою фамилию и сумму, промокнул и написал на отдельном листе расписку: получено от доктора Дмитриева В. А. двадцать пять рублей в счет наведения справок по частному делу, число, подпись.

— Где вас искать?

— Гостиница «Франция», Большая Морская. Но это временно. Буду подыскивать квартиру, как найду — сообщу.

— Да, сообщите сами, не письмом.

Он закрыл книгу

Мы простились. Женщина в переднике проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.

Домой я ехал на извозчике.

Корнееву скорее всего нужна неделя или две. За это время сидеть в гостинице и ждать было бы глупо, да и денег гостиница ест по восемь рублей в день. Нет, нужна квартира. Не на Суворовском и не на Английской набережной, а где-то посередине между ними. Три комнаты, как насчитала Аня когда-то в Харбине за чаем, и отдельный кабинет.

Дальше — Тверская. Беликов. С Харбина мы обменялись одной депешей. Теперь надо ехать к нему, и возвращаться на работу. Пока что ординатором-палатным надзирателем, иных вариантов нет.

Дальше — Красный Крест. Бумага из Харбина откомандировала меня в распоряжение ведомства, а из него надо было уволиться по всей форме, с документом на руках, потому что без документа для любой канцелярии я дезертир.

И главное. Военно-медицинская академия. Свидетельство о снятии неблагонадежности лежало в столе. Хорошее, на качественной бумаге, с печатью, и с ним я мог теперь войти в те двери, из которых меня выставляли. Можно ли теперь экстерном и в какие сроки — это все предстояло выяснять.

На Большой Морской горели фонари. Я расплатился, кивнул швейцару с бакенбардами, поднялся к себе и постучал условным стуком, три и два.

Аня открыла сама.

Минута-другая ушла на поцелуи и обнимания.

— Ты уставший. Тебе надо поесть, — сказала она.

— Надо. — Я стянул шинель. — Целый день на ногах, поесть было некогда. Но сперва я бы искупался.

— Тогда иди в ванную. Я принесу тебе туда еду сама.

Затем она посмотрела на меня немного насмешливо.

— А если ты не против, приму ванну с тобой. Я как раз собиралась. Подвинешься? Много места не займу, обещаю. Не против?

— Совершенно не против, — ответил я. — Отличная идея. Я даже очень за. Можешь и никакой еды не приносить, просто приди сама.

* * *

Глава 7

Утром, одеваясь, я положил в карман браунинг. Кольт хорош в других условиях. В Петербурге шинель снимают в передней и все, что в ней лежит, остается лежать без хозяина. Браунинг лег в правый карман сюртука совершенно незаметно. С этого дня правило: без него никуда. Ни в канцелярию, ни в академию, ни в булочную. Никуда.

Вот оно, письмо господина Борщова, в котором он рекомендует отправить меня на погибель. Цело. Потерлось немного, ну да ничего. Товарный вид не потеряло. Для моих целей сойдет. Иногда надо быть немного злопамятным. Негодяи пользуются тем, что мы склонны все прощать, и поэтому размножаются, как тараканы. А это неправильно.

Аня сидела за столом в гостиной с тетрадью и учебниками. Я сел напротив.

— Сегодня ты дома. Анатомия, латынь, обед. Дальше вестибюля не ходи, пожалуйста. Пусть ситуация прояснится.

— Я собиралась в книжную лавку. На Невский, пять минут.

— Вечером сходим вместе.

— Вадим. Я с этим знакома по Харбину. Не надо объяснять по второму разу.

— Не буду. — Я поднялся. — Дел на сегодня много. К обеду постараюсь вернуться, но не обещаю.

— Когда ты говоришь «не обещаю», это значит — к ужину. Буду ждать, что еще остается.

До Инженерной я дошел пешком, с двумя традиционными остановками у витрин. За спиной никого не оказалось.

У дома номер четыре был тот же муравейник, что и осенью, только за это время он разросся и стал двигаться в обе стороны. Тогда все грузили и отправляли; теперь у крыльца стояли почти такие же подводы с ящиками, но рядом с ними разгружали крытый фургон. Санитарные поезда шли в Петербург, и часть их груза оседала здесь, в управлении, на пересчет. Бегали курьеры, кто-то по-прежнему требовал освободить проезд, в глубине души понимая бесполезность своих требований.

Внутри толпа была другая. Осенью в коридоре стояли добровольцы. Теперь вдоль стены сидели женщины в черном и не в черном, с бумагами на коленях, и по лицам было видно, что бумаги эти — запросы о без вести пропавших и ответы на запросы, которых лучше бы не получать. Между ними ходили врачи с Востока, обветренные, с загаром, какого в Петербурге не бывает, и по их лицам я понял, что не один такой умный: увольняться приехали многие.

Канцелярию отдела личного состава я нашел там же, в конце коридора. Дверь та же, комната та же, стол с папками до потолка тот же. За ним сидел другой человек. Молодой, лет тридцати, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, с усталым, но спокойным лицом. Он услышав фамилию, открыл толстый