Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

той ночью у конторы я видел Вельского. Что у них там была назначена встреча, а я влез в нее случайно. И добавить: если Вельский ваш человек, я его не трону. Хотя за его подлость мне давно хочется разбить ему физиономию.

Ракитин достал папиросу, размял, но закуривать не стал. Крутил в пальцах и смотрел мимо меня, в темное окно.

— Давайте разберем, что вы ему этим покажете, — произнес он наконец. — Первое: что вы наблюдательны. Второе: что вы молчали и никуда не побежали. Это плюс, и большой. Третье: что вы признаете его право распоряжаться своими людьми и хотите учесть его интересы. Это ему комплимент.

— Я тоже так думаю.

— Верно, — Ракитин наконец закурил. — А теперь послушайте, чего вы ему не скажете. Вы пришли сами, по личному делу, потому что вам надоел Вельский. Про японцев не заикайтесь вовсе: Для вас Вельский интриган и морфинист, точка. Скажете, повторяю, правду, то есть ее половину. Вы не хотите воевать вслепую и задеть чужие интересы.

Он стряхнул пепел и посмотрел на меня.

— Идите. Когда будет удобно. Вечером, после службы. Вы теперь человек, которому к Тану можно приходить. Рукавицы у Черепанова купили?

— Конечно.

— Вот это правильно, — сказал Ракитин с улыбкой.

На следующий день я поехал в Фуцзядянь.

Харчевню я приметил еще в прошлый раз, когда сани везли меня от Тана: три сотни шагов от того переулка, низкий дом с красными бумажными фонарями у входа и с запотевшими окнами. Место бойкое, из тех, куда заходят и русские, так что мое появление здесь никого не удивило.

Внутри было тесно, жарко и шумно. У дальней стены, за прилавком, парили котлы, над ними в облаке пара работал повар, и стук его ножа о доску шел без перерыва, как машинка. За столами ели китайцы, торговцы и мастеровые, ели быстро, даже торопливо. На меня оглянулись, но без особого интереса: русский зашел поесть, бывает.

Я сел за свободный конец стола у стены. Подошел подавальщик, молодой парень в засаленном фартуке, с полотенцем через плечо.

— Хотеть кушать? — спросил он. — Пельмени есть, лапша есть, курица есть. Шибко хорошо.

— Пельмени. И чаю.

Пельмени принесли быстро, в глубокой миске, с темным соусом в блюдце. Они были хороши, не хуже сибирских, только тесто тоньше. Я съел половину, отложил палочки, которые слушались меня через раз, взял ложку и подозвал подавальщика.

— Мне нужно поговорить с господином Таном, — сказал я как бы промежду прочим.

Лицо у парня стало вытянулось.

— Моя не знай, — сказал он. — Какой господина?

— Передай так: когда мы с господином Таном встречались, мы говорили про корень женьшеня.

Он посмотрел на меня с наисерьезнейшим видом. Затем понимающе кивнул и ушел за прилавок. Оттуда, через заднюю дверь, выскользнул мальчишка лет двенадцати и дверь за ним закрылась.

Я доел пельмени и стал пить чай. Чайник здесь оставляли на столе и доливали кипяток, не спрашивая, так что занятие у меня было надолго. Я пил, смотрел на пар над котлами и никуда не торопился. В госпитале меня никто не хватится, а спешить в таких делах глупо.

Прошло с полчаса. Подавальщик за это время дважды добавил кипятку, теперь не глядя мне в глаза.

Потом у моего стола встал китаец. Немолодой, плотный, с короткой шеей и спокойными руками, в стеганой куртке. Он не был похож на посыльного.

— Господин Тан вас ждет, — сказал он по-русски, и почти чисто. — Прошу.

Я положил на стол деньги за еду. Он посмотрел на монеты, но ничего не сказал: правильно, харчевня не его хозяйство. Мы вышли на мороз и через сотню шагов свернули в знакомый переулок. Серый дом с глухими ставнями стоял, как стоял, и так же не было рядом ни души. Провожатый открыл калитку, потом дверь, и остался снаружи.

В маленькой комнате горела лампа и тлела жаровня. Тан сидел у стола, и перед ним уже стояли чайник и две чашки. Может, он всегда сидел тут с двумя чашками?

— Господин доктор. — Он показал ладонью на стул. — Я рад, что вы запомнили дорогу.

— Дорогу к хорошему чаю запоминаешь быстро.

Он чуть наклонил голову, и я решил считать это одобрением. Потом он разлил чай, и я отпил.

— Вы пришли по делу, — сказал Тан. — Внимательно слушаю.

— У меня в госпитале конфликт, — сказал я. — Старший ординатор Вельский. Он собирает обо мне сведения, распускает слухи и настраивает против меня моих же врачей. Идет обычная служебная грызня, и я в ней обязан отвечать, иначе меня съедят. Но прежде чем отвечать, я хочу быть уверен, что не задену чужого.

Тан держал чашку двумя руками и смотрел на меня без выражения.

— Продолжайте.

— В ту ночь, когда случилось недоразумение с вашим человеком, я после его ухода задержался в конторе. И видел, как к тому же месту пришел Вельский. Он ждал почти полчаса, смотрел на часы и ушел ни с чем. Встреча была назначена, и я ей помешал. Случайно, но тем не менее. — Я поставил чашку. — Поэтому я здесь. Если Вельский ваш человек, я его не трону. Скажу честно: за его подлость мне очень хочется хотя бы разбить ему лицо.

И замолчал, как мне советовал Ракитин.

Тан тоже молчал. Долго, с минуту, и по его лицу нельзя было понять ничего, кроме того, что человек думает. Потом он аккуратно поставил чашку.

— Я хотел бы поговорить об этом позже, — сказал он. — Сегодня, но позже. Вы позволите сначала один вопрос?

— Конечно.

— Вы оперируете? Лечите? Хорошо умеете это делать?

Вопрос был неожиданный, но удивляться я не стал.

— Оперирую. Лечу. Поэтому меня и поставили начальником самого страшного отделения в госпитале.

— Понимаю, — спокойно сказал Тан. — С одним из моих людей случилась неприятность. Наши лекари сделали, что умели. Ему становится хуже. Вы можете посмотреть его сейчас?

— Могу. Но у меня с собой ни инструментов, ни лекарств.

— Это не ваша забота. — Тан поднялся. — Скажите, что нужно. Мои люди достанут все. Сани у ворот.

Сани у Тана были не извозчичьи: крытый меховой возок на полозьях. Мы поехали в глубину Фуцзядяня, узкими улицами, где фонарей не было вовсе, а свет шел из щелей в ставнях и от бумажных фонарей над редкими дверями. Тан молчал, и я молчал тоже, глядя по сторонам и не понимая, как возница угадывает дорогу в этой темноте.

Двор, куда мы въехали, открылся изнутри: ворота распахнули раньше, чем возок к ним подошел. Во дворе горел фонарь, у фонаря стояли трое и при