Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

животе штука, которая держит там, где не держит нить. Сальник.

Большой сальник, жировой фартук, что свисает поверх кишок. Природа повесила его туда не для красоты. Он весь пронизан сосудами, липнет к любому воспалению, накрывает его собой и отгораживает. Старые хирурги зовут его сторожем брюшной полости. Вот пусть и сторожит.

Сальник я вытянул в рану. Тощий, под стать хозяину, но живой, теплый. Выбрал прядь пошире, подтянул к дыре и стал пришивать. Не к гнилым краям, там нить не держит, а по окружности, к здоровой стенке, отступив от язвы на палец. Стежок за стежком, по кругу, без малейшего натяжения. Прядь легла на дыру заплатой и намертво закрыла ее живой плотью.

Подергал пинцетом. Держится. Надавил на кишку рядом. Из-под заплаты не сочилось.

— Ишь ты, — сказал Кузьма Лукич и больше ничего не добавил.

Дыра дырой, а живот оставался помойкой. Все, что вылилось из кишки за эти часы, разошлось между петлями, затекло под печень, в малый таз. Оставь там хоть ложку этой дряни, и никакая заплата не спасет.

— Раствор. Теплый.

Солевой раствор грелся у меня с самого начала. Я лил его в брюшную полость кружкой, разгонял рукой между петлями, потом вычерпывал и промакивал тампонами. Сначала обратно шла бурая жижа, потом просто мутная вода, потом почти прозрачная. Лил и вычерпывал, лил и вычерпывал. Ушло полное ведро и, по ощущениям, целый час.

Механически я живот отмыл. Но обманывать себя не стоило. Микробы за ночь успели впитаться в брюшину, уйти в лимфу, и к утру там начнется то, чего не вычерпаешь никакой кружкой. Заражение пойдет изнутри, а против него у здешней медицины нет ничего.

У меня есть.

— Неси банку, — сказал я. — Желтую, из ящика. И вареную марлю, весь пакет.

Банку принесли. Обычная склянка, заткнутая ватным комком, а в ней мутная желтая жидкость. Пенициллин. Сколько его там, я не знал и узнать не мог, лаборатории у меня нет. Но гнойные раны эта желтая водичка уже вытягивала, и не раз.

Пахло из банки подвалом. Сыростью, землей, даже грибами. Санитар потянул носом и посмотрел на меня почти с ужасом. В разрезанный живот собирались лить непонятный настой, так это выглядело с его стороны.

Очистка у меня была одна. Что называется, полевая. Сцедить жидкость и пропустить через марлю в восемь слоев в кипяченую посуду. Марля забирает обрывки плесени, хлопья, муть. То, что прокапало насквозь, выходило заметно прозрачнее и чище. Потом фильтровал при помощи ваты и шведкой бумаги, которую покупал в аптеке перед поездкой сюда. До настоящего лекарства этой жидкости далеко, тут я не обольщался. Но постороннего в ней мало, а пенициллин есть. Для моей задачи достаточно.

В процеженный бульон я уложил широкие марлевые салфетки и дал им пропитаться насквозь. Потом брал корнцангом и заводил в живот. Одну вдоль кишки, обернув заплату, как компрессом. Вторую под печень. Третью вниз, в таз, куда стекает всякая дрянь. Бульон должен лежать прямо на брюшине, в самом очаге.

Наглухо такой живот не зашивают. Концы всех трех салфеток я вывел наружу через углы раны, как фитили. По ним гной, если соберется, сможет оттекать сам. И по ним же можно каждый день подливать внутрь свежий пенициллиновый бульон прямо к кишке. Брюшную стенку я стянул редкими швами, между которыми торчали марлевые хвосты. Вид не для учебника. Зато у парня появился шанс, которого час назад не существовало.

Со стола Савельева сняли живым, и на этом хорошие новости кончались. Пульс проседал. Из человека за сутки вышло ведро воды, с потом, со рвотой, в брюшную полость. Сердцу попросту нечего было гнать по сосудам.

Аппарат Боброва стоял наготове. Стеклянная банка, резиновая трубка, толстые иглы. Иглы я воткнул под кожу бедер, по одной с каждой стороны, и пустил теплый солевой раствор самотеком. Под кожей вспухал волдырь с кулак, потом медленно рассасывался, и я пускал следующую порцию. В вену было бы быстрее и правильнее. Но с раствором, сделанным в котле и отмеренным на глазок, в вену лезть страшно. Под кожей он всосется постепенно и простит мне неточность.

Кузьма Лукич колол камфору. Каждые четыре часа, под кожу, подстегивать сердце, чтобы дотянуло.

К рассвету я сидел у нар и держал пальцы на запястье. Керосиновая лампа чадила, фитиль давно пора было подрезать, но вставать не хотелось. Пальцы считали сами, без моего участия.

Сто двадцать. Через час сто десять, и толчок стал полнее, отчетливее. Уже не нитка. Струна, но живая.

Лицо тоже менялось. Нос все еще торчал остро, но губы, ночью синие, чуть порозовели. Дыхание шло без хрипов, чистое.

— Камфору по часам, как условились, — сказал я, поднимаясь. — Будить меня, если пульс зачастит или живот вздует. Пойду умоюсь хоть.

— Идите, ваше благородие. — Кузьма Лукич стоял у входа и глядел на Савельева со странным лицом. — Ишь. Дышит ведь.

* * *

…Полтора месяца спустя я сидел у себя в землянке и подводил итоги. Подводились они, честно говоря, с трудом. Не из-за цифр, цифры как раз сходились. Просто голова после этих полутора месяцев работала как несмазанная телега, со скрипом и не сразу.

Новых больных не было четырнадцать дней. Две полные недели, ни одного свежего жара, ни одной сыпи. Последний тяжелый, унтер из третьей роты, третьего дня миновал кризис. Температура у него упала, он пришел в себя и попросил есть, что для тифозного равносильно воскресению. Эпидемия была сломлена. Де-факто сломлена, потому что де-юре карантин я пока не снимал и снимать не спешил.

Теперь цифры.

Третья рота, почти двести человек. Та самая, которую повар и водоносы напоили из мертвого колодца. Тяжелую и среднетяжелую форму перенесли девяносто семь человек. Половина роты, без малого. Зараза досталась им честно, из одного ведра.

Остальной отряд, восемь сотен с лишним душ. Заболели одиннадцать. Одиннадцать на восемьсот. Вот это и была цена карантина. Повязки на рукавах, часовые у воды, кипяток, хлорка, вываренное белье, мытье рук из-под палки. Вся та драконовщина, за которую меня первые недели тихо ненавидел весь отряд. Не будь ее, тиф пошел бы гулять из роты в роту, и к зиме лагерь превратился бы в сплошной лазарет с кладбищем при нем. Так что ненавидели не зря. Сработало.

Дальше в ведомости шло то, чем мы этих людей вытаскивали. Читалось как опись из осажденной крепости.

Уголь. Самодельный, из гаоляновых стеблей и корней. Жгли его пудами, толкли в пыль, разводили водой, и больные пили черную болтушку по четыре раза в день, все до