Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

зацепить. Вроде сухо.

Стрижак довольно оскалился.

— Сухой! — сказал он. — Ей-богу, сухой! Ты глянь, доктор, брезент ни капли не пропустил!

— Это хорошо — сказал я. — Но теперь к воде пойдём, там проверим по-настоящему. Ведро — это не залив.

Туда пошли под вечер, когда стемнело настолько, чтоб нас особо не разглядеть. Казак залез в воду по грудь, постоял несколько минут, потоптался по дну своими мягкими лапами. Вылез. Посмотрели, пощупали изнутри — сухо. И не холодно ему было. Правда, стоял всего несколько минут, а вода имеет привычку просачиваться.

— Жить можно, — повторил я. — Вот и славно.

Пока шили остальные костюмы, другая группа казаков занималась плотами. Ну тут дело было простое, привычное. Из речного камыша вязали подковой, разомкнутым кольцом плоские снопы, чтоб пловец мог просунуть голову и лечь на камыш предплечьями. Держать такому плотику надо всего ничего. Тело в воде, а плот только придерживает голову с оружием да прячет лицо. Со стороны выходил всё тот же обрывок камыша, оторвавшийся от берега и плывущий по своей надобности. Ничего живого, ничего опасного.

Оружие готовили отдельно. Воздвиженский со своими молодцами клепал глушители, все пять, точь-в-точь как первый, только теперь дело шло быстрее, руку набили. Латунные трубки, шайбы, резиновые прокладки от стерилизатора, войлок с солидолом. Наганы в отряде были. Для боя в гаоляне они гораздо удобнее винтовок. Еще лучше бы подошли какие-нибудь револьверы на манер моего, с тяжелой пулей, чтоб вблизи валило наповал, но генералы во всех армиях лучше всего готовятся к прошлым битвам. Этого, наверное, не изменить.

Одежда вышла, прямо скажем, не самая красивая, но красота здесь без надобности. Надо, чтоб человек добрался до того берега сухим и тёплым, сделал то, что нужно и вернулся. Остальное абсолютно неважно.

Все готово. Группа вышла к берегу реки. Четверо казаков и Стрижак стали переодеваться.

Зрелище вышло фантасмагорическое. Казаки влезали в блестящие от жира и дёгтя бесформенные мешки с капюшонами, намазали лица черным. Стали какими-то водными демонами, иначе не скажешь. Кто не знает, что происходит здесь, увидит и убежит.

Пластуны вошли в воду. Каждый лёг грудью на свой плот, положил сверху руки, спрятанные в промасленную ткань наганы с огромными трубками-глушителями и тихо оттолкнулся от дна. Для гребли у них были маленькие деревянные весла.

Я стоял на берегу и смотрел, как в ночной туман, один за другим, уплывают несколько маленьких камышовых кочек. Ни лиц, ни тел. Ни всплеска. Течение приняло их, повернуло, потащило вдоль берега, к устью, туда, где спал в чужой богатой фанзе человек, гонявший японских крестьян умирать и убивать нас. Кочки растаяли в тумане, и залив снова сделался пустым и чёрным.

Мы отошли в камыш. Ждать предстояло долго. Воздвиженский вытащил часы, глянул на стрелки, спрятал обратно. Говорить было не о чем, и мы молчали. С воды тянуло стужей, шинель не грела. Оставалось ждать и надеяться.

* * *

Пятеро казаков скользили по чёрной глади залива. Они лежали животами на крохотных камышовых плотиках, скреплённых верёвками, и гребли руками. Тихо, чтоб не плеснуть. Холодная вода обжимала брезентовые мешки, давила на ноги, стужа потихоньку пробиралась внутрь. Но все терпели. Деваться было некуда.

Над заливом стояла тишина. Ни огонька, ни голоса, только где-то далеко, за отмелью, охала волна.

Над водой раздалось низкое гортанное кряканье. Коротко, с хрипотцой. Через секунду правее отозвалось такое же, потом ещё, и ещё. Крик морской чернети на ночной воде. Пластуны Стрижака подражали птице так, что ни один охотник не отличит. Сигнал простой. Всё в порядке, все целы, идём дальше.

Плыли долго. Залив здесь широкий, а грести приходилось тихо, чтоб не выдать себя плеском. Пальцы мерзли. Им доставалось больше всего, они коченели в ледяной воде, деревенели, и каждый гребок давался тяжелее прежнего. Стрижак держал направление по тёмной кромке камыша и шёл первым. Остальные тянулись за ним. Не кучей, а вразброс, как плывет по реке настоящий мусор. Один плотик забирал вправо, другой отставал, третий отставал совсем. Никакого строя, никакого умысла. Несёт течением мусор, и только. Рядом было много такого же.

Спустя время плотики замерли в камышах у берега. Стрижак поднял бинокль, вытер стекло, вгляделся. В лунном свете проступила богатая китайская фанза. Похоже, та самая, о которой говорил пленный. Она одна тут, не ошибешься. Высокая глинобитная ограда, изогнутая черепичная крыша — знак достатка прежнего хозяина. Во дворе горела жаровня, её красноватый отсвет ложился на стену. У ворот и на тропе к воде топтались двое часовых с винтовками. Они кутались в шинели с меховыми воротниками. Им было холодно.

Один притопывал на месте, грел ноги. Второй привалился к столбу ворот и, кажется, дремал стоя. Изнутри фанзы не доносилось ни звука. Батальон ночевал в землянках и окопах, а тут, у самой воды, было тихо и пусто, если не считать этих двоих да того, кто спал за глинобитной стеной.

Из воды поднялись фигуры. Медленно, беззвучно, огромные и бесформенные, блестящие от обмазки, они вставали из чёрной воды, как водяные лешие из сказок. Казаки стянули с себя костюмы прямо у кромки, оставили их в камышах и сразу сделались лёгкими и быстрыми.

Прячась в тенях, они двинулись к фанзе.

Стрижак поднял наган с тяжёлой латунной трубкой на конце. Прицелился в затылок под меховым воротником. Короткий глухой хлопок. В нос ударило порохом и горелым медицинским каучуком. Часовой у ворот осел, будто ноги под ним подломились. Второй пластун в тот же миг снял второго, у тропы. Казаки подбежали, наклонились и добили кинжалами. Чтоб наверняка. Так надёжнее.

Двое остались страховать у ворот. Остальные во главе со Стрижаком поддели щеколду ножом и бесшумно вошли в дом.

Комната командира.

Огромный кан, подогреваемая кирпичная лежанка, застелен дорогим шёлком. В углу устроен алтарь, синтоистская камидана. Перед ним в плошке тлели благовония, пахло сладко и непонятно. На стене прибит белый шёлковый свиток с чёрной каллиграфией. На столе аккуратно разложены штабные карты, а рядом с ними толстая бамбуковая палка, покрытая бурыми пятнами засохшей солдатской крови. А над всем этим, на особой деревянной подставке, покоился древний фамильный меч в чёрных лаковых ножнах. Командир спал не на перине, а на жёстком деревянном топчане, как подобает истинному самураю. Рядом под рукой лежал револьвер.

Полная тишина. И всё же японец каким-то звериным чутьем вырвался из сна, распахнул глаза и схватился за револьвер. Но Стрижак оказался быстрее и вскинул наган. Глушитель, из которого пуля уже вырвала кусок резины, хлопнул громче прежнего. Будто щёлкнули