Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

глазах. Чтоб не врать ротмистру и чтоб вам же нечего было предъявить, если дело всё-таки дойдёт до прокурора.

Она вскинула на меня глаза.

— Всю? — выговорила она наконец. — Всю плёнку? И переправу, и то, что здесь… всё?

— Не знаю, что у вас было там, но теперь этого уже нет. Иначе я бы не смог отговорить ротмистра от вашего ареста. А вы, фотографируя, работайте головой, а не одним затвором.

Она открыла было рот. Закрыла. Постояла, разглядывая засвеченную ленту, потом снова меня. Сказать ей было нечего, и это, сдаётся мне, бесило её сильнее всего на свете.

— Хорошо, — сказала она. — Возможно, вы спасли меня снова… Но погубили потрясающие кадры. Но все равно… спасибо вам.

Она повернулась и ушла.

* * *

Режим секретности и шпиономания в 1904 году

В связи с началом Русско-японской войны вся Транссибирская магистраль была переведена на «Положение об усиленной (и чрезвычайной) охране». Это означало, что гражданская власть на станциях фактически отменялась, и вся полнота власти переходила к военным комендантам и Жандармским полицейским управлениям железных дорог (ЖПУЖД).

Транссиб был единственной ниточкой, связывающей Европейскую Россию с фронтом в Маньчжурии. Любая диверсия здесь означала катастрофу для всей армии.

1. Что нельзя было фотографировать?

К началу 20 века фотография перестала быть уделом единиц с огромными деревянными ящиками. Появились портативные камеры (как раз вроде «Кодака»), и военное министерство осознало эту угрозу.

Действовали строжайшие «Правила о производстве фотографических съемок». Без специального письменного разрешения с печатью от коменданта или начальника дороги категорически запрещалось снимать:

Любые железнодорожные мосты и виадуки.

Тоннели и водокачки (водокачка — стратегический объект: нет воды — паровоз никуда не едет).

Передвижение войск, процесс посадки и высадки.

Военные корабли, портовые сооружения и доки.

Товарные составы с артиллерией или маркированными ящиками (по ним можно было вычислить калибр и тип боеприпасов, идущих на фронт).

Фотоаппарат приравнивался к оружию шпиона.

2. Почему Байкал был самым секретным местом?

Переправа через Байкал (и строящаяся Кругобайкальская железная дорога) считалась «Ахиллесовой пятой» Российской империи. Это было самое узкое и уязвимое место всей логистики.

Если бы японские диверсанты взорвали хотя бы один мост на скалах Байкала или пустили ко дну паром, Маньчжурская армия осталась бы без снарядов, теплого обмундирования и пополнения. Это означало бы мгновенный проигрыш войны.

Поэтому «Байкал» охранялся как зеница ока.

Еще одной секретнейшей вещью был причал-вилка: уникальное стыковочное устройство, позволяющее загонять вагоны с берега прямо в трюм. Знание его устройства позволило бы диверсантам понять, куда заложить динамит, чтобы парализовать погрузку.

3. Действительно ли «всюду были японские шпионы»?

И да, и нет.

С одной стороны, в стране бушевала параноидальная шпиономания. Жандармы и бдительные обыватели видели шпионов везде. Задерживали студентов, художников, рисующих пейзажи, геодезистов. Любой человек с азиатскими чертами лица (бурят, якут, китаец-чернорабочий) немедленно подозревался в том, что он переодетый японский офицер.

Но с другой стороны — страх был абсолютно обоснован.

Японская разведка (под руководством полковника Акаси Мотодзиро) работала в России блестяще. Это была одна из лучших разведывательных сетей в мире на тот момент.

До войны сотни японских офицеров под видом парикмахеров, прачек, бродячих торговцев и китайских кули (чернорабочих) исходили Дальний Восток и Сибирь вдоль и поперек. Они составили точнейшие карты Транссиба. Японцы вербовали китайцев (или сами переодевались ими). Такой «китаец» сидел на станции, торговал семечками и незаметно делал зарубки на палочке — сколько солдат в серых шинелях проехало на восток, сколько пушек провезли. В 1904 году японцы активно финансировали отряды хунхузов (китайских разбойников, о них подробнее позже).

* * *

Глава 16

Поезд встал на станции Маньчжурии засветло (да, именно так называлась станция, одноименно с целым регионом). Почти сразу по коридору прошел проводник, забарабанил костяшками и около каждой двери принялся повторять одно и то же, что господ офицеров, а также всех остальных просят к первому вагону, всех до единого и не мешкая. Голос у него был сонный, но встревоженный. Проснулся, наверное, спозаранку.

Включен ли я в категорию «господ офицеров», непонятно, потому что по строевой части я не числюсь. Но как «все остальные» прохожу точно, поэтому из купе я выбрался. Накинул шинель, влез в сапоги и пошел за всеми, догадываясь, что ничего радостного и успокаивающего не услышу.

На перроне стоял ветер. Дул он тут иначе, чем на прежних станциях, без передышки, очень мрачно и упорно. Да и сама Маньчжурия на станцию походила мало. Скорее на лагерь, который кто-то наспех развернул вокруг путей и бросил недоделанным. Вдоль платформы тянулись штабеля длинных ящиков, и из-под брезента торчали стволы. Орудия, прикрытые на скорую руку. Между колеями расхаживали патрули с винтовками за плечом, и шинели на них были другие. Заамурская стража, пограничники. У этих тут своя земля и даже свой порядок, и на проезжающих они глядели без особого почтения.

Чуть в стороне от путей двое пограничников держали за локти китайца в серой куртке и рылись в его котомке, вытряхивая на снег какую-то мелочь. Китаец стоял смирно, опустив голову. Тут, говорили, в каждом китайском торговце мерещился японский лазутчик, и иногда, как ни странно, не зря.

Офицеры сбивались в кучку у первого вагона. Курили, переминались, поднимали воротники. Я стал поодаль. Гражданские образовали свою небольшую толпу. Стрелецкая была тут как тут. Слава богу, без фотоаппарата.

Суворин вышел не один. С ним был комендант станции, низенький полковник в папахе, рядом с ними — Назимов, тоже почему-то с серым невыспавшимся лицом. Суворин за время пути, такое впечатление, похудел.

— Господа, — сказал он, обведя всех взглядом в наступившей тишине. — С этой минуты мирная поездка окончена. Прошу запомнить число и час. Дальше начинается зона Большого Хингана, и там идет война. Неделю назад на нашем участке хунхузы пустили под откос состав с фуражом.

Кто-то кашлянул. Суворин продолжал.

— Среди вас есть воевавшие, я знаю, — продолжил он. — Но тем не менее объясняю всем. Прошу слушать внимательно, потому что повторять я не люблю, а смерть тут по второму разу не спрашивает. Правила простые. Револьвер с этой минуты при себе всегда. Кобуру не снимать.

— Спать отныне одетыми и обутыми. Про халаты и пижамы забудьте. Налетят ночью — в пижаме из вагона не особенно выбежишь. Шторы задергивать наглухо, лампы прикручивать до малого огня. Освещенный вагон в темноте, господа, это тир. А вы в нем мишени, расставленные для удобства стреляющих.

— И последнее. Начнется стрельба, из вагонов без приказа не выскакивать. Кто выскочит в поле, того в темноте свои