Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

окончательно украли.

— Ясно вам, князь. И мне ясно. А бумаге ничего не ясно. — Зуров пожал плечами. — Бумаге важно, кто стрелял, на каком основании и был ли приказ. Приказа не было. Значит, самоуправство. Видите, как ловко выходит. Спасли бы — под суд. Не спасли бы — тоже возможно под суд, за бездействие. Но угадайте, в каком случае хлопот меньше.

— Да полно вам, — сказал Смирнов. — Стращаете. Не станет никто разбираться. Кому мы тут нужны со своей пальбой. Местным проще все замять, чем рапорты писать. В этих диких краях, наверное, каждый день кого-то режут. И варнаки друг друга в первую очередь.

— Проще, — согласился Зуров. — Я и не говорю, что обязательно станут разбираться. Я говорю, что могут. Была бы охота. Вот, скажем, окажись среди убитых не варнак, а чей-нибудь свойственник. Брат кума, сват чиновника. И завертится. И будете вы, князь, объяснять следователю, отчего стреляли в грудь, а не в ногу, и не превысили ли вы, часом, пределов необходимой обороны. А необходимой обороны там, заметьте, там вообще формально не было. На нас никто не нападал. Мы сами в чужой дом вошли с оружием. Хорошо хоть саблей никого надвое не разрезали.

Горшков, до того молчавший, отложил карты рубашкой вверх.

— Зуров дело говорит. Я вам, князь, расскажу, как оно бывает, чтобы вы не думали, будто за доброе всегда по голове гладят. Служил со мной в Чите поручик, Брянцев фамилия. Хороший офицер, смелый, дельный. И вот раз по весне, в ледоход, размыло на реке плотину, вода пошла на слободку. Народ на крышах сидит, ревет, тонет. А баркасы все казенные, под замком, и смотритель, как на грех, запил и ключей не дает, пока, говорит, не будет письменного распоряжения от начальства.

— И что Брянцев? — спросил Оболенский.

— А что Брянцев. Двинул по роже смотрителю и сбил замок прикладом. Солдат посадил на весла и до ночи таскал баб с ребятишками с крыш. Человек сорок вытащил, не меньше. Утром его все хвалят, чуть на руках не носят.

— Ну вот, — сказал князь. — Все-таки хвалят.

— А вы дослушайте. Через неделю приходит бумага. Самовольно вскрыл казенное имущество, повредил замок ценой в рубль, использовал нижних чинов без приказа, подверг их жизнь опасности на воде. Следствие. Полгода человек ходил под судом, доказывал, что не вор и не бунтовщик. Все ему, правда, в конце концов простили. Но осадок, как говорится, остался. И в формуляр записали. Вот вам и сорок живых душ.

— А смотритель? — спросил Оболенский. — Тот, что ключей не давал. С ним-то что?

— А ничего, — сказал Горшков и развел руками. — Если не считать лишения пары зубов — Брянцев очень здоровый, если в морду двинет, мало не покажется. Смотритель действовал по инструкции. Без письменного распоряжения имущество не выдал, проявил похвальную бдительность. Вот так-то, князь. Один людей спасал и под суд пошел, другой баркасы берег. Запоминайте, пока молодой и голова ясная.

— Не верю, — сказал Оболенский упрямо. — Не может того быть, чтоб совсем уж так. Я понимаю, бывают глупости, бывает несправедливость. Но мы же дело сделали. Живую душу спасли. За это не наказывают.

— За это не наказывают, — кивнул Зуров. — Но это, князь, забывают. Что не наказали, и на том спасибо. А благодарности не ждите. Благодарность в нашем деле штука редкая.

Стало тихо. Слышно было только, как стучат колеса да позвякивает ложка в стакане от качки.

— Дикость какая, — сказал Оболенский.

— Не дикость, князь, а порядок, — поправил его Зуров. — Дикость, это когда без порядка. А тут все по правилам. Просто правила такие. Нам, считайте, повезло. Дамочка благодарна, начальство в неведении, жандарм местный сам рад, что мы ему всю работу сделали и уехали. Никто разбираться не станет. А мог бы найтись охотник. Нередко находится.

Я слушал и помалкивал. Возразить было нечего. В медицине все обстояло примерно так же. Спасешь не по форме, и могут тебя за это спросить.

Смирнов разлил по новой, подвинул рюмку и мне. Я качнул головой, не выпил. Он не настаивал, привык уже за дорогу, что доктор не пьет.

— Ну, бог с ними, с бумагами, — сказал Смирнов, повеселев от коньяка. — Давайте о приятном. О даме нашей. Вот что мне любопытно. — Он повернулся ко мне с насмешливыми глазами. — Когда вам ждать столичную птичку с визитом благодарности, Вадим Александрович? Вы ей, можно сказать, жизнь спасли. В романах после такого мадемуазель обыкновенно падает в объятия спасителя. Уж не нынче ли ночью?

— Осторожнее, доктор, — подхватил Горшков, ухмыляясь. — Эти стриженые курсистки-журналистки народ опасный. Кто знает, что у них на уме.

— Ставлю десять рублей, господа, — объявил Смирнов и пристукнул ладонью по столу, — что сегодня ночью наш эскулап будет лечить нервную дрожь барышни методом глубокого прогревания.

Захохотали все, даже Зуров скривил губы в усмешку. Тут было принято о таких вещах говорить запросто, как о погоде.

— Знаю я этих журналисток, — сказал Горшков, отсмеявшись. — Горячие. Вот ей-богу. Считают, что женщина все может, что хочет, то и делает, а кто что подумает, ей наплевать. Свобода. Папироски курят, по-французски шпарят, мужчине в лицо такое скажут, что любой поручик покраснеет.

— А по мне, так и пускай, — сказал Смирнов. — Что мне за дело. Одно в них хорошо — с такой не надо ходить вокруг да около, цветы носить, стихи читать. Эти сами знают, чего хотят. Прямой народ.

— Прямой, прямой, — проворчал Горшков. — Прямой до первой беды. А как беда, так визгу не оберешься. Видали мы их прямоту. Строят из себя просто. Сидела наша прямая нынче в погребе, связанная, и, поди, не про свободу думала.

— Эта из таких, точно, — кивнул Смирнов. — Не гимназистка с косичкой. Вы поглядите, одна поехала, без мужа (его, в общем-то, и в природе не существует), черт знает куда поехала, на войну, репортажи писать. Знала ведь, куда едет. И чудом не влипла по-настоящему. Кабы мы ее не нашли, увезли бы ее в закрытом вагоне, и поминай как звали. Через месяц сидела бы в каком-нибудь притоне в Харбине, на игле, и клиентов обслуживала, уже ничего не соображая. И никто бы ее там вовек не сыскал.

— Ладно тебе, — поморщился Зуров. — Спасли ведь.

— Я не стращаю. Я как есть говорю. Князь вон, по глазам вижу, не верит, что бывает.

— А полиция? — не выдержал Оболенский. — Там же полиция, власти. Не может быть, чтобы вот так, средь бела дня.

— Полиция, — Горшков хмыкнул и потянулся за лимоном. — Полиция там, князь, прикормлена. Получает свою долю и не лезет, куда не просят.