Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

его тёмных глазах я прочитал мгновенный вердикт: молодой, иностранец. Не опасен.

— Добро пожаловать, — произнёс Мустафа-бей по-русски, с заметным акцентом и с вежливым холодом. — Я профессор Мустафа ибн Халиль, главный лекарь госпиталя. Чем могу быть полезен?

— Илья Разумовский, — ответил я. — Мастер-целитель. Я хотел бы осмотреть пациента.

— Осмотр возможен после завершения процедуры, — Мустафа-бей кивнул на трубку и таз. — Мы разгружаем брюшную полость. Ещё минут двадцать.

Я подошёл ближе.

Пациент дышал часто, поверхностно. Грудная клетка поднималась и опускалась мелкими толчками, и каждый вдох выглядел так, будто стоил ему отдельного усилия. Губы были сухими. Глаза закрыты, веки проваливались в глазницы.

Я посмотрел на таз.

На трубку.

И на то, с какой скоростью жидкость идёт по трубке. Быстро, без пауз.

— Профессор, — сказал я. — Сколько вы уже откачали?

— Пять литров, — ответил Мустафа-бей, не отрываясь от зажима. — По плану — семь. Это стандартная разгрузка, мы проводим её раз в четыре дня. Пациент переносит хорошо.

Пять литров за один сеанс. И они собирались откачать ещё два.

Я перевёл взгляд на Кемаль-пашу и увидел то, чего профессор Мустафа-бей пока не видел. Потому что он смотрел на трубку и на таз, а я смотрел на пациента.

Шейные вены, минуту назад слегка набухшие, совсем опали. Кожа на шее лежала ровно, без малейшего выбухания, и при каждом вдохе в надключичных ямках появлялись глубокие западения. Руки посинели от кончиков пальцев до середины ладоней. Дыхание, и без того поверхностное, стало ещё реже, и между вдохами теперь проходила пауза в три секунды.

— Профессор, — сказал я, и голос у меня стал спокойный, без лишнего обертона. — Перекройте дренаж. Сейчас.

Мустафа-бей поднял голову и посмотрел на меня. Я знал это выражение, видел его на лицах десятков лекарей за свою жизнь. «Вы мне будете указывать?»

— Молодой человек, — начал он, — процедура утверждена консилиумом…

Кемаль-паша открыл глаза.

Вернее, веки у него дёрнулись и между ресницами показались полоски белка. Зрачков я не увидел, глаза закатились. Из горла вырвался тонкий звук, какого живой человек издавать не должен. Это был стридор. Сужение верхних дыхательных путей от падения тонуса мышц глотки. Мозг начал отключаться.

Я пошёл к кровати.

Побежал бы, если бы между мной и пациентом были десять метров коридора. Здесь было пять шагов, и я прошёл их быстро, но без суеты, потому что суета в палате, полной чужих людей, это паника и потерянные секунды.

Я отодвинул плечом одного из ассистентов и перекрыл зажим на дренажной трубке. Ток жидкости в таз остановился. Я сжал трубку пальцами выше зажима и убедился, что она герметична.

Потом я обернулся.

— Гурам! Алексей Павлович!

Они стояли у стены, в дальнем углу палаты, позади свиты чиновников. Я увидел их одновременно: Гурам, с саквояжем в руке, лицо собранное. Алексей Павлович рядом, бледнее обычного, с расстёгнутым воротником рубашки.

Оба поняли раньше, чем я закончил фразу.

— Ноги! — крикнул я. — Поднимите ему ноги выше головы! Гурам, левую, Алексей Павлович, правую! Выше!

Гурам рванулся сквозь свиту, не глядя, кого задевает плечом. Он добрался до изножья кровати, подхватил левую ногу Кемаль-паши обеими руками и поднял её вверх. Нога была страшно лёгкой, я видел это по тому, как легко она пошла. В ней не осталось ни мышц, ни жира, одна кость в чехле из кожи. Алексей Павлович подхватил правую с другой стороны. Вдвоём они подняли ноги пациента под углом в сорок пять градусов и держали.

Я приложил два пальца к сонной артерии на шее Кемаль-паши.

Пульс пропал.

Я передвинул пальцы на полсантиметра, надавил глубже. Ничего. Кожа под подушечками была влажной и прохладной, и артерия под ней молчала.

— Ассистенты! — я обернулся к двум молодым лекарям, всё ещё державшим колбы с жидкостью на весу. — Физраствор в вену, струйно! Открыть зажимы на максимум! Давите на колбы руками, мне нужен напор!

Один из ассистентов среагировал мгновенно. Он повернул регулятор на капельнице, и поток жидкости из стеклянной колбы в трубку ускорился. Второй, молоденький парень, стоял на месте, руки у него тряслись.

— Давите, — повторил я, глядя ему в глаза. — Обеими руками. Жмите колбу, выдавливайте раствор в вену. Быстрее. Каждая секунда, это клетки мозга.

Он задвигался.

Мустафа-бей стоял в полутора метрах от меня, и лицо его было злым. Гнев и страх перемешались в этом лице так плотно, что отделить одно от другого было невозможно. Он открыл рот, чтобы приказать, потребовать объяснений, и не сказал. Потому что пациент перед ним синел, и это было сильнее любого протокола.

Я считал секунды.

На десятой, физраствор пошёл в вену под давлением. Оба ассистента жали на колбы, и я видел, как стеклянные стенки прогибались под их ладонями.

На пятнадцатой, ноги Кемаль-паши, начали работать. Пятьсот-шестьсот миллилитров венозной крови из нижних конечностей пошли вниз, к правому предсердию, под действием обычной земной гравитации. Без магии. Без Искры. По закону, который работал одинаково в любой стране.

На двадцатой я снова приложил пальцы к сонной артерии.

Удар. Слабый, еле ощутимый. Такой пульс бывает у человека, стоящего одной ногой за чертой. Но он был.

На двадцать пятой, второй удар. Чуть сильнее. Между первым и вторым прошло полторы секунды. Брадикардия, сердце едва шевелилось.

На тридцатой, Кемаль-паша вздрогнул. Всем телом, от плеч до пяток. Стридор оборвался. Рот раскрылся, и я услышал хриплый, долгий вдох, из тех вдохов, от которых наблюдателям хочется отвернуться.

Я не отвернулся. Я считал дыхательные движения. Восемь в минуту. Мало, но достаточно.

Давление я не мог измерить, потому что манометра у меня не было, но по наполнению пульса на сонной артерии я прикидывал: систолическое в районе шестидесяти пяти, семидесяти. Критически мало для здорового человека. Для кахексичного больного с асцитом это была жизнь.

— Опустите ноги, — сказал я. — Медленно. Не бросайте.

Гурам и Алексей Павлович медленно, осторожно опустили ноги на кровать. Я следил за пульсом. Частота поднялась до пятидесяти в минуту, сердце начинало компенсировать.

Я выпрямился.

В палате было тихо. Все люди, минуту назад кричавшие, суетившиеся и толкавшие друг друга, стояли и смотрели на меня.

— Гиповолемический шок, — сказал я. — Жидкость в брюшной полости давила на внутренние органы, в том числе на крупные вены. Эта жидкость, кроме всего прочего, работала как гидравлическая подушка, которая поддерживала давление в венозной системе на минимально