Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

и не успел пожалеть о словах.

— Я знал, что ты так скажешь, Илья, — произнёс Серебряный, и в его голосе прозвучала усмешка. Не злая, не обидная. Та самая фирменная, цинично-тёплая усмешка, от которой хотелось одновременно ударить его и пожать руку. — Именно поэтому ты поедешь с ними.

Я открыл рот. Закрыл.

— Тем более, — продолжил Серебряный, и я услышал, как на том конце скрипнуло кресло — Магистр откинулся, довольный собой, — у меня в столице для тебя есть одно крайне важное задание. Деликатное. Требующее именно твоих навыков. Обсудим при встрече. Рад, что ты вызвался добровольцем.

— Я не вызывался.

— Ну разумеется вызвался. Ты только что сказал, что не отпустишь своего фамильяра без себя. А фамильяр едет в Москву. Следовательно, ты — тоже. Логика, Илюша. Формальная, бесстрастная, неумолимая логика.

Я молчал. Потому что он был прав. Виртуозно, красиво, с шахматной элегантностью — прав. Он знал, что я откажусь отдавать Фырка. Знал, что потребую ехать сам. И подстроил всё так, чтобы моя вспышка стала моим же согласием.

Серебряный. Человек, который играет людьми, как пианист — клавишами: не насилуя, а извлекая из них ту мелодию, которая ему нужна.

— Восстанавливайтесь, — голос Серебряного стал деловым, без усмешки. — Рогов, обеспечь безопасность периметра. Корнеева стабилизировать. Величко готовить к транспортировке. Я свяжусь в течение двенадцати часов и сообщу логистику. Конец связи.

Диск потух. Голубое свечение угасло, гравировка потемнела, и артефакт превратился в обычный кусок металла.

Рогов убрал его в карман.

Тишина в ординаторской была густой.

Я сидел и смотрел на стол.

Серебряный разыграл меня. Чисто, элегантно, в три хода. Вспышка — отказ — ловушка. И я влетел в неё, как муха в янтарь, добровольно и с энтузиазмом.

Но, чёрт возьми, — он не ошибся. Потому что я действительно не отпущу Фырка. И действительно поеду. И если в Москве есть ответы — я их найду.

Я поднял голову.

Кобрук смотрела на меня. Молча, спокойно. Трезвая, выдержанная готовность к худшему.

— Анна Витальевна, — сказал я, — я уезжаю.

Она кивнула. Медленно, один раз.

— Знаю, — ответила Кобрук. — Слышала.

Я встал. Прошёлся по ординаторской — три шага до стены, разворот, три шага обратно. Мысли укладывались в слова, слова — в формулировки.

— Хватит, — сказал я и остановился. — Мы всё время играем от обороны. С того дня, как Архивариус впервые полез в мозги Орлова, мы только и делаем, что штопаем раны. Залатали одну дыру — появилась другая. Спасли пациента — потеряли фамильяра. Вернули фамильяра — получили засаду на трассе. Мы реагируем, а не действуем. Сидим в осаде и ждём следующего удара, как будто это нормально — жить в режиме постоянной реанимации.

Я посмотрел на Кобрук. На Рогова. На обоих.

— Так продолжаться не может. Архивариус травит моих пациентов, калечит моих друзей, устраивает засады на федеральных трассах в десяти километрах от моего Центра. Если ответы в Москве — я еду в Москву. Если нужно вскрыть Демидова — я его вскрою. Не скальпелем, так Сонаром. Пора бить в ответ.

Тишина.

Кобрук распрямила плечи. Медленно, как разворачивается стальная пружина. И кивнула — по-другому, не как минуту назад. Тогда было принятие. Сейчас скорее одобрение. Разница тонкая, но я её уловил.

— Поезжай, — сказала она. — Центр я прикрою. Зиновьева справится с диагностикой. Тарасов — с реанимацией. Ордынская войдёт в любую операцию, если понадобится. Твоя команда сработалась, Илья. Они выдержат. Ты собрал хорошую команду.

Она помолчала. Потом добавила, тише:

— Главное — вырви этот сорняк с корнем. Чтобы он больше не полз сюда.

Рогов выпрямился в кресле. Пластырь на его скуле отклеился с одного края, и он машинально прижал его пальцем.

— Я гарантирую, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Мы подгоним бронированный транспорт экстра-класса. Довезём до столицы в целости. Мои ребята, конечно, побитые, но двое на ногах, и за руль сяду лично. Больше никаких сюрпризов на трассе. Слово менталиста.

Слово менталиста. Не знаю, сколько это стоило в московских коридорах Инквизиции, но здесь, в муромской ординаторской, после всего, что случилось за это утро, — стоило немало. Рогов не был человеком, который бросает слова на ветер. Я это видел. Контуженный, избитый, потерявший командира группы, он сидел прямо и давал обещание.

Я кивнул.

— Принято, — сказал я.

И подумал: Москва.

Москва, значит, Москва.

Что ж. Едем.

Ноги понесли меня по коридору на автопилоте.

Тело работало в том режиме, который в реаниматологии называют «компенсированный шок» — все системы функционируют, все рефлексы на месте, но запас прочности исчерпан, и следующая нагрузка может опрокинуть всю конструкцию.

Я шёл, и стены коридора слегка покачивались, как палуба корабля в лёгкий шторм. Не кружилась голова — просто вестибулярный аппарат начал выдавать помехи, сообщая мозгу то, что мозг и так знал: организм на пределе.

Больше суток на ногах. Операция на сердце Раскатовой. Потом — Шипа на подоконнике с её «Илья». Потом — трасса, засада, микрохирургия в трясущемся салоне скорой. Потом — Рогов, Серебряный, Москва.

Мой организм был крепким. Но даже крепкий организм имеет предел, и этот предел проявлялся сейчас в мелочах: дрожь в пальцах, которой не было, когда я шил вену Фырка. Сухость во рту. Тяжесть в веках, будто к ресницам привязали грузила.

Сначала — проверка.

Я остановился у двери кабинета. Ключ. Замок. Тихо, чтобы не разбудить.

Дверь приоткрылась. Полоска света из коридора легла на пол, на край кушетки, на полотенце, в которое был завёрнут Фырк.

Он спал. По-настоящему спал — глубоким, тяжёлым сном, в который проваливаются тела после травмы и кровопотери, когда мозг наконец получает разрешение отключиться и бросает все ресурсы на ремонт.

Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, мерно, без тех пугающих пауз, которые я слышал в салоне скорой. Дыхание выздоравливающего. Шерсть на здоровом боку чуть топорщилась при каждом выдохе.

Ворон дремал на спинке стула, втянув голову в перья. Перебинтованное крыло плотно прижато к телу, здоровое сложено аккуратно. Даже во сне он выглядел основательно — как старый солдат, который научился спать в любом положении, но просыпаться мгновенно.

Ордынская сидела на стуле у кушетки. Руки на коленях. Глаза закрыты, но не спала — я видел, как при скрипе двери её ресницы дрогнули и зрачки двинулись под веками. Боевое дежурство. Полусон-полубодрствование, в котором сознание мониторит обстановку, не выключаясь полностью.

Всё в порядке. Здесь