Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

больницы в защищённый стационар. Основание — личный приказ Серебряного, устный, от вчерашнего вечера.

Он произнёс это казённым, уставным тоном, каким докладывают начальству, и мне на секунду показалось, что передо мной не избитый человек с заплывшим глазом, а офицер на построении. Привычка. Вбитая в позвоночник дисциплина, которую не выбивают ни ментальные удары, ни контузия.

— Хорошо, — сказала Кобрук. — Рассказывайте.

Рогов отпил чай. Поставил стакан. И начал.

— Мы выехали из Владимира в четыре тридцать утра. Четыре человека, два микроавтобуса. Стандартный протокол парной транспортировки: головная машина — разведка, замыкающая — основная сила. Корнеев вёл головную, я — замыкающую. Маршрут согласован с Серебряным лично, проложен по федеральной трассе М-7, через Судогду, далее по объездной к мосту через Оку. Расчётное время прибытия — шесть ноль-ноль. Погода — минус восемь, слабый снег, видимость удовлетворительная. Ничего необычного.

Он говорил размеренно, фактологично, как пишут рапорт. Но я замечал, как между фразами проскальзывали паузы, в которых Рогов заново переживал то, что рассказывал. Тело помнило. Мышцы помнили. Контузия ещё гуляла по нервным волокнам, и каждое воспоминание отдавалось в нём физически.

— На сорок третьем километре от Мурома, примерно в пять двадцать, мы вошли в зону, — Рогов поднял глаза. — Вошли — неправильное слово. Нас затянуло. Метель началась не постепенно. Она включилась, как рубильник. Секунду назад — чистая трасса. Следующую — белая стена. Видимость упала до нуля.

Кобрук слушала, не шевелясь. Пальцы сцеплены, спина прямая, лицо непроницаемое. Только глаза сужались с каждой фразой, и я знал, что за этим сужением идёт работа: Анна Витальевна просчитывала последствия.

— Я сразу понял, что это не погода, — продолжил Рогов. — Запах. Озон и что-то палёное. Артефакторная сигнатура. Наша аппаратура — рации, навигация, защитные контуры на машинах — начала искрить и глохнуть. Как будто кто-то накрыл нас электромагнитным куполом. Корнеев по внутренней связи успел передать: «Ловушка, щиты в ноль», — и в ту же секунду ударили.

— Чем? — спросил я.

Рогов посмотрел на меня. В его здоровом глазу мелькнуло нечто, похожее на уважение к вопросу.

Сергей Карелин, Александр Лиманский

Лекарь Империи 17

Глава 1

— Ментальные импульсы. Направленные, сфокусированные, боевой частоты. Не знаю, какого класса артефакт, но бил он так, что у меня в ушах до сих пор звенит, а прошло два часа. Корнеев принял первый удар на себя — он шёл в головной машине и поставил индивидуальный щит. Щит продержался полторы секунды и лопнул, как мыльный пузырь. Корнеев потерял сознание мгновенно. Остальные — Лещинский и Кузьмин — получили скользящие. Головная машина ушла в занос и врезалась бортом в отбойник.

Он замолчал. Промокнул нос полотенцем. Кровь уже не шла, но привычка осталась. Я ждал. Кобрук ждала. В ординаторской было тихо, только гудела лампа и за стеной, в коридоре, цокали чьи-то каблуки.

— Я выскочил из замыкающей машины. Поставил групповой щит — всё, что мог, на остатках концентрации. Удержал секунд десять, может, двенадцать. Этого хватило, чтобы Лещинский вытащил Корнеева из передней машины. Но щит сел, и я понял, что следующий удар будет последним.

Рогов сжал стакан. Костяшки побелели.

— Они подошли ближе. Трое или четверо, в метели — не разобрать. Тёмные силуэты, двигались строем, не торопились. Знали, что мы в ловушке. Артефакт работал на них: метель скрывала и глушила, а они в ней ориентировались, как рыбы в воде. И главный — он шёл впереди. Высокий, в капюшоне. Руки вытянуты перед собой, и между ладонями пульсировало что-то… синее. Холодное. Ментальный бич, Илья Григорьевич. Вещь, которую я видел только в учебниках и надеялся никогда не увидеть вживую.

Ментальный бич. Я знал это понятие — Серебряный упоминал его однажды, мельком, тоном, каким упоминают средства массового поражения. Артефактное оружие, бьющее по нервной системе напрямую, минуя любые физические барьеры. Запрещено Империей к использованию и хранению. Теоретически не должно существовать за пределами хранилищ Канцелярии.

Теоретически.

— И тут из метели вылетел ворон, — Рогов произнёс это ровным голосом, но я уловил, как в нём дрогнула нотка. — Огромная чёрная птица. Спикировала прямо на лобовое стекло их машины — они подъехали на внедорожнике, тёмном, без номеров. Ворон ударил в стекло грудью, раскинул крылья и закрыл обзор водителю. Начал бить клювом, и стекло пошло паутиной. Водитель дёрнул руль, машина вильнула.

Рогов помолчал. Потёр переносицу.

— А потом… — он посмотрел на меня с выражением человека, который понимает, как звучит то, что он сейчас скажет, и ему всё равно. — Звучит как бред контуженного, я понимаю. Но на командира их группы с неба спланировал бурундук.

Кобрук медленно повернула голову и посмотрела на меня. Я не ответил на её взгляд. Я смотрел на Рогова, и лицо моё было каменным, потому что если бы я позволил ему дрогнуть, то не остановился бы. Внутри всё сжималось — не от боли, не от страха, от чего-то большего, для чего в медицинских справочниках нет термина.

Фырк. Сто восемьдесят граммов. С содранным боком, с обожжённым ухом, после ста тридцати километров в кузове грузовика. Бросился на человека с ментальным бичом. На человека, который мог стереть ему сознание одним импульсом.

Бросился, потому что другого способа спасти четверых незнакомых людей не было.

— Он вцепился ему в лицо, — продолжал Рогов, и его голос стал тише. — Прямо в физиономию. Когтями и зубами. Тот заорал, схватился за морду, выронил артефакт, и бич погас. Это дало нам три секунды. Может, четыре. Лещинский поднял щит. Кузьмин ударил веерным импульсом. Мы отбросили их. Они отступили в метель, подобрали артефакт и ушли. Метель через минуту стихла.

— А бурундук? — спросила Кобрук.

Рогов покосился на неё.

— Тот швырнул его. Отодрал от лица и швырнул, как тряпку. Зверёк упал в снег, и я думал — всё, конец. Но ворон подхватил его. Как именно не видел, метель ещё не улеглась. Когда развиднелось, они оба лежали у колеса нашей машины. Ворон прикрывал его крылом.

Рогов допил чай. Поставил стакан. Руки больше не дрожали — рассказ, видимо, выполнил функцию дебрифинга, того самого проговаривания травмы, после которого мышцы начинают отпускать.

— Мы подобрали их. Положили в салон. Уложили на плед. Ворон не давал к бурундуку прикасаться, пока я не сказал, что мы друзья. Тогда он подвинулся. И всё.

Он замолчал. Окончательно.

Я сидел