Читать интересную книгу "Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко"

больше довоенных результатов «Арнеста».

Как же ему это удалось? Очень просто: главный ресурс Сагала — дружба с куратором промышленности, вице-премьером Мантуровым. Идея объединить под одним собственником производителя пива и тары родилась в Минпромторге.

Уход иностранцев стал рассматриваться чиновниками как возможность сформировать более понятные и логичные производственные цепочки. Проблемы, которые могли возникнуть, например, из-за избыточной концентрации или даже монополизации отдельных сегментов производств, мало кого волновали. «Сформировать и отстроить отрасль, чтобы она эффективно работала и для государства, и для собственников, — такая возможность дается раз в жизни».

Характерно, что прежде всего дамоклов меч навис над теми, кто недостаточно активно поддерживал специальную военную операцию и в публичном пространстве, и финансово. Региональные власти регулярно отчитывались в администрацию президента о том, сколько и как входящие в крупные холдинги компании «отстегивают на войну». «Попробуй не дать губернатору на броники, так назавтра уже собственнику звонят с вопросами».

Вслед за решением заманивать в армию деньгами Кремль спустил в регионы квоты на новых рекрутов[360]. А в регионах губернаторы совместно с представителями военных комиссариатов на совещаниях стимулировали местный бизнес. «Потенциальная угроза лишиться всего из-за некооперабельности никогда не озвучивалась на совещании, но будто всегда висела в воздухе, особенно после решений по комбинату», — рассказывал бизнесмен из Перми.

Под «решениями по комбинату» подразумевается процесс в арбитражном суде Пермского края, который удовлетворил иск прокуратуры об изъятии акций у частных инвесторов Соликамского магниевого завода в связи с якобы незаконной приватизацией в 1992 году. Ответчиками выступали почти две с половиной тысячи человек — приобретателей акций.

Это важный процесс, поскольку впервые изъятие бумаг коснулось миноритарных акционеров, в том числе тех, кто приобретал акции комбината на бирже. Де-факто суд создал прецедент: приобретение бумаг на организованных торгах отныне стало возможным признать недобросовестным приобретением. Это решение противоречит существующему законодательству, которое прямо запрещает истребовать активы. Кроме того, оно превращает финансовый рынок в лотерею: ни один покупатель на торгах не может быть защищен, если прокуратура в интересах государства или каких-то лоббистов решит отменить сделку.

Решение пермского арбитража было воспринято настолько серьезно, что в защиту миноритариев Соликамского завода выступили Мосбиржа и могущественная председательница Центрального банка Эльвира Набиуллина[361]. О прецеденте даже докладывали Путину, но его данный вопрос совершенно не заинтересовал, «он сделал вид, что не слышал». Чутко реагирующие на настроения начальника сотрудники администрации президента также самоустранились от проблемы. В начале мая 2025 года апелляционная инстанция все-таки пересмотрела ранее вынесенное судебное решение по иску о национализации акций промышленного предприятия — миноритарии, покупавшие на бирже бумаги, смогли сохранить на них право[362].

«Когда все это закончится, вопросы стоимости, рыночности и добровольности сделок будут подвешены. Перспективы реституции практически отсутствуют, так как соответствующего опыта не было».

Иски Генпрокуратуры по крупным предприятиям привлекали внимание и чиновников, и журналистов, но передел собственности проходил и на более низких уровнях. В регионах существует огромное количество активов, к которым у федералов нет интереса и аппетита. Но не едиными федералами, так сказать, живы. Передел может быть мелким, но массовым. «Лесопилки, бензоколонки и прочие свечные заводики меняют владельцев. Арбитражные суды завалены такими исками».

Еще ниже в пирамиде достатка — уехавшие владельцы недвижимости на оккупированных территориях юга и востока Украины. Оккупационные власти изымали пустующее жилье, ссылаясь на нагрузку на систему жилищно-коммунального хозяйства и соответствующие службы. Так, законодательное собрание Запорожской области, которое с российской точки зрения является регионом РФ, выступило с инициативой законодательно разрешить национализировать свободную недвижимость, владельцы которой уехали в Украину и «недружественные» страны.

Жилья мог лишиться любой уехавший. Дополнительный аргумент в пользу национализации — антироссийская позиция и, как следствие, содействие Вооруженным силам Украины. Национализированное и бесхозное жилье обещали передавать приехавшим на территории врачам, учителям и строителям. Впрочем, как показал опыт передела собственности в так называемых ЛНР и ДНР с 2014 года, владельцами отобранной собственности нередко оказывались сепаратисты или их родственники.

Аннексированные территории полюбили патриоты и карьеристы — на стройках можно было неплохо заработать. Командировки в Луганск и Донецк у чиновников случались довольно часто. К так называемым «менеджерам с новых территорий» в столичных приемных тоже привыкли. Бюрократическая машина медленно, но верно перемалывала новый материал.

Передел во многом законсервировал путинизм в его нынешнем виде. К 2025 году масштабы отъема собственности в пользу государства стали такими, что кажется, будто Кремль, исправляя «ошибки» старой приватизации, всерьез собирает активы под новую, на сей раз — для правильных собственников и на других условиях.

Любые изменения в системе власти способны еще раз запустить этот маховик. Новый президент, новый прокурор, новые законы — и собственность снова сменит владельцев. Чтобы этого не произошло, необходимы работающие институты, прежде всего суды.

Но Россия после вторжения в Украину превратилась в институциональную пустыню, где сохранился только институт президентской власти, вобравший в себя все остальные. Да и тот стал работать в мерцающем режиме.

Синтетическая реальность

На второй год войны российские нобили не только привыкли к перманентной войне с неясным результатом, но и начали бояться перемен, ибо «худая стабильность лучше турбулентности». Мелькающие в сводках названия сел, которые переходили из рук в руки в Донбассе, никто даже не старался запоминать. На новых геополитических реалиях и санкциях научились зарабатывать. Из-за ушедших иностранных компаний места на рынке стало больше как в производственном, так и в сервисном сегментах. Открылись ниши в консалтинге и услугах, которые раньше были плотно заняты иностранцами.

«Возможностей стало даже больше. И народ деньги какие-никакие начал получать. Вот Европа стагнирует, а мы (при всех проблемах) — растем».

Оформились целые полуформальные сектора экономики. Самый заметный — логистика и перевозки нефти и нефтепродуктов, так называемый «теневой флот». С его помощью Россия преодолевала санкции, наложенные на торговлю энергоносителями — ценовой потолок на нефть. Суть этой меры в том, что вся российская нефть, которая продается дороже 60 долларов за баррель, запрещалась к перевозке и страхованию компаниями из стран G7 и присоединившихся к санкциям.

Эта мера с серьезными проблемами как на этапе разработки, так и в процессе реализации — и эти сложности усугублялись быстрой адаптацией со стороны России. С самого начала конструкция механизма оказалась далека от идеала хотя бы потому, что он был введен с заметным опозданием — почти через год после начала полномасштабного вторжения в Украину.

Кроме того, на этапе проектирования не было политической воли на радикальные меры: западные страны, прежде всего США, не решились на полный запрет покупки российской нефти. На фоне подготовки к президентским