Читать интересную книгу "История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди"

XV–XVI веках смерть стала главной заботой Центральной Европы. Danse Macabre, или «пляска смерти», была популярнейшей темой не только для фресок и панелей, но и для скульптур, гобеленов и каменной кладки в церквях, а также для ряженья и театрализованных зрелищ. Отпечатанная коллекция гравюр Ханса Гольбейна – Младшего «Пляски смерти» (Базель, 1525) стала одной из самых продаваемых книг в XVI веке. Однако смерть прокралась и на страницы литературных произведений и наиболее активно проявилась в анонимной польской версии XV века изначально германского «Разговора магистра Поликарпа со Смертью». Поликарп ее описывает (Смерть почти всегда была женского рода или бесполой, пока Дюрер не внес свою лепту):

Она была тощей и бледной, желтое ее лицо блестело, как умывальник. Кончик ее носа отвалился; из глаз ее сочилась кровяная роса. У рта ее не было губ. В руке она держала косу, которой стучала [15].

Смерть во всех своих выражениях объединяла высокую культуру с низкой единой идеей воскрешения, которая завораживала все общество, но для аудитории позднего Средневековья и Возрождения это было еще и зрелище, охватившее все визуальные средства [16].

Историки часто говорят о Возрождении севернее Альп как о явлении пессимистичном, ведомом «темным видением» бессилия, разрухи и морального разложения. Однако в его основе лежали совсем другие настроения. Они видны в первых строчках польского «Разговора магистра Поликарпа со смертью»:

Господь Всемогущий! Тот, кто все создал! Помоги мне сочинить эту работу, чтобы мог я бережно раскрыть ее миру во славу Твою и во имя совершенства человечества!

Человеческая низость и неизбежность смерти противопоставлялись величеству божественного. Встречая младенца Христа на фресках и алтарных картинах, простые смертные отворачиваются, неспособные осознать Его совершенство. Но лица младенца и Марии всегда умиротворенные, спокойные. Это тот же покой, что написан на лицах детских скульптур и барельефов в Польше, это означает, что истинный покой невозможно обрести в этом мире, только в ином, с Всевышним и безмятежным сонмом ангелов, где нет пороков и беспокойства. В мрачности центральноевропейской духовности заключалось и послание надежды.

Современники полностью осознавали контраст стилей и содержания произведений Италии и севера Альп. Микеланджело (1475–1564) считал северное искусство более набожным, привлекающим «женщин, в особенности очень старых и очень молодых, а также монахов с монахинями и некоторых аристократов, не умеющих чувствовать истинную гармонию». Отчасти он был прав в том смысле, что в искусстве Центральной Европы преобладала религиозная тематика. По крайней мере клиенты, заказывающие картины, как правило, хотели такие произведения, в которых сразу же считывалась благочестивость и преданность Богу. Но этим дело не ограничивалось. Центральная Европа действительно была более набожной: там было больше придорожных часовен, больше пилигримов, больше канторий для проведения службы, больше дней поста, чем где-либо еще в Европе. Также там было больше братских сообществ мирян, живших в религиозных коммунах, и больше монастырей, в которых было принято созерцательное служение без лишних ритуалов [17].

Благочестие лежало в основе не только искусства, оно влияло на преподавание в университетах, постепенно сводя на нет широкое классическое образование, на котором основывалось все обучение. В поздние Средние века в Центральной Европе стали стремительно появляться университеты. В Праге, Кракове, Вене, Эрфурте, Хайдельберге и Кельне это произошло в XIV веке. На территории Священной Римской империи в течение следующего столетия было основано еще девять университетов – больше, чем где бы то ни было в Европе. В Венгрии университета не было, хотя правители несколько раз пытались его основать. Некоторые венгры получали образование за границей, в основном в Вене и Кракове, но было более чем реально получить высшее образование в Буде, поскольку там были учреждения, предоставляющие похожую учебную программу [18].

В отличие от Италии, где преобладали юриспруденция и медицина, университеты Центральной Европы сосредотачивались на системе гуманитарных наук, известной как тривиум (лат. Trivium), что означает «три»; туда входили латинская грамматика, логика и риторика. Однако начиная с XV века университеты Центральной Европы стали делать акцент исключительно на риторике; ее суть заключалась в сочинении элегантной прозы и поэзии на латыни, без уделения особого внимания грамматике. Грамматика и логика отошли на второй план как, по словам одного критика-современника, просто «болтовня и бормотание, бессмысленный шум, заполняющие день непонятными и сомнительными разговорами, которые только уводят в тупик» [19].

Чтобы научиться писать, студенты знакомились с literae humaniores, или «мирской литературой», названной так для отличия от «божественной литературы» – Библии и других религиозных текстов. Мастера, преподающие literae humaniores, были известны как гуманисты. Они вдохновлялись Италией и Древним Римом, подстегиваемые поэтами, которые посетили полуостров и делились своим энтузиазмом в лекционном зале. Они писали учебники для студентов и отправляли их типографам для публикации. Проблема была в том, что печать финализировала написанное слово; раньше, когда зачитывали манускрипты для записи, этого фактора не было. Таким образом, гуманисты стали принимать активное участие в редактуре, поиске манускриптов и соединении зачастую совершенно разных текстов. Им хотелось иметь на руках для распространения «финальные» версии текстов.

Конрад Цельтис (1459–1508) был первым знаменитым академиком Центральной Европы. Цельтис был родом из Франконии, учился и преподавал в Риме и на севере Италии, после чего пересек Центральную Европу, чтобы вести занятия в дюжине университетов и соборных школах. Чтобы привить молодому поколению любовь и интерес к классической литературе, он основал в Кракове, Вене, Буде и Хайдельберге «содалии», или ученые сообщества, направленные на развитие литературы и других искусств. Не теряя времени даром, он совершал набеги на библиотеки в поисках манускриптов, редактировал то, что удавалось найти, и собирал любовниц, которым впоследствии (опережая песню Фрэнка Синатры It Was a Very Good Year) в своих стихотворениях приписал определенные периоды своей жизни [20].

Но время Цельтиса быстро прошло. Набожность Центральной Европы уходила, уступая место высшему образованию. Поскольку многие преподаватели-гуманисты считали оды Горация и Катулла слишком эротичными, поэзию Овидия – слишком женственной, а сатиры Ювенала – слишком непристойными, университеты все больше и больше изучали «безопасные» тексты: поэзию Виргилия, истории Тита Ливия, речи Цицерона и работы очевидно христианского характера. Выборка произведений для редактуры также сокращалась. Тем не менее достижения гуманистов в Центральной Европе достойны уважения: они обнаружили ошибки в текстах католической латинской Библии (Вульгате) и привели в порядок издания классической литературы, которые до сих пор составляют основу современного академического образования.

Гуманизм Центральной Европы был моральным и дидактичным. Издания, над которыми работали гуманисты, главным образом предназначались для студентов. Как объяснил один академик, они служили «для продвижения эрудиции и улучшения моральной жизни» и «в подмогу для развития речи и души». Чтобы развивать стремление к