Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

близко. И еще неизвестно, кто бы победил? Не надо забывать, что князь был мужчина плотный, ростом статен. Да и злости имел немало…

Очевидно, Ениколопов это учел. Подумав, он вдруг легко встал и, подойдя к двери, широко распахнул ее — с поклоном.

— Прошу вас! — сказал он, выпроваживая Мышецкого прочь. — Можете искать истинных революционеров… Но я думаю, что все мы будем в скором времени лицезреть вашу особу Рюриковича, стоящего на улицах с протянутой рукой… Итак, прошу, ваше сиятельство!

— Благодарю, — ответил Мышецкий, как лакею…

Так бывший уренский губернатор очутился на улице. Эмигрант!

А вот Карпухин, как депутат Государственной думы, в этот день очутился на перроне Николаевского вокзала. «Эх-ма! Во, Питер-то какой — красота. Держи карман. Говорят, жуликов тута не оберешься. Да и людей трамваями давит…»

Фанерный чемодан с висячим замком больно резал плечо члену первого русского парламента. И вдруг кто-то сказал ему:

— Поставьте, поставьте… Вы же отныне член правительства! Вам не пристало таскать тяжести… Носильщик!

Господин, остановивший Карпухина, был полон, высок, дороден. Он приподнял над головой котелок и поклонился мужику:

— Будем знакомы, коллега: Ерогин, Михаил Михайлович — гродненский предводитель дворянства. Избран, как и вы, в думу от крестьянской курии. Как ярый защитник интересов народа…

Карпухину, конечно, здорово повезло: прись тут с мешком да чемоданом, город незнакомый, еще лихач раздавит, а вот господин Ерогин — добрей не придумать, и говорит так ласково:

— Сударь, памятуя о подобных вам, я уже открыл думское общежитие для мужиков-депутатов. Чистые постели, дешевый стол, прогулки по паркам и музеям столицы… Носильщик, черт бы тебя побрал, сволочь лыковая! Ты что — не слышишь? Моментально сюда, и тащи багаж господина депутата…

Все было честь честью: в коляске доехали до общежития. Отдельная комната, на постели две простыни — одна внизу, а другая зачем-то под одеялом. Стоят цветы и лежат газеты. Бьет в окошко апрельское солнышко — рай, а не жизнь! «Вот бы, — думал Карпухин, — нашим мужикам с выселок поглядеть… Сдохли бы, наверное, от зависти!» Ерогин просил быть как дома и полюбопытствовал:

— А вы десять рублей за день еще не получали?

— Нет, сударь.

— А вот получите, и я покажу вам сберкассу, где их можно откладывать. У меня в общежитии вы от силы проедите на полтинник, другой полтинник — на представительство. Вот девять и осталось. Десять дней прошло — девяносто. А ежели сто дней? — спросил.

— Тогда… девятьсот! — сосчитал Карпухин. — Почти тышша!

— То-то же, — засмеялся Ерогин. — Теперь поняли, что можно сделать за сто дней? А потому, уважаемый господин Карпухин, в ваших же интересах, чтобы дума работала дольше. А что надо для этого сделать… знаете?

— Нет, не знаю, — сознался Карпухин.

— Для этого, — объяснил Ерогин, — надо не раздражать правительство глупыми требованиями о земле и прочем. Тогда дума наша расцветет, решит спокойненько все вопросы, а вы что ни день, то девять рублей на книжку — рраз! Десять дней…

— Девяносто! — обомлел Карпухин.

— А — сто?

— Девятьсот! — закричал Карпухин. — Ну и жисть стала!..

Весь день бегал по городу. И другие депутаты из мужиков тоже бегали — трепали лапти. Узнавая в этих ошалевших от впечатлений людях народных депутатов, толпы петербуржцев устраивали им овации на площадях и улицах. Кричали:

— Да здравствуют представители простого народа… уррра-а!

Одного в толпе взяли — он, дурак, что-то не так крикнул.

За всех мужиков своего общежития раскланивался сам Ерогин. Он это умел делать — как предводитель дворянства Гродненской губернии, как служивший смолоду по кавалерии, в прошлом земский начальник.

Повел своих мужиков в императорский Эрмитаж.

— Эти коровы — Веласкеса… эти бабы-нахалки Рубенса, — показывал он депутатам. — Вот это Вольтер сидит, преотвратный французишка! А вот, господа, в окне вы имеете честь наблюдать во всем ее величии знаменитую Петропавловскую крепость… Там, как водится, содержат… кх, кх! Пошли далее, я вас покатаю на карусели… Кто из вас еще не ездил на трамвае? Хорошо, сейчас поедем через мост на трамвае, все расходы я беру на себя!

— Во барин! — чмокали члены правительства. — Давай-то бог таких поболее. Недаром его от мужицкой курии выбрали!

Вагон трамвая, дребезжа и звеня, бесплатно катил мужиков через горбатый мост на Васильевский остров. Горели стекла посольских особняков, дворцов великих князей и просто князей (сиятельных, но не великих). Чуден град Петров, чуден!..

Карпухин на карусели впервые в жизни катался. Сидя на деревянном коне, раскрашенном, как тверской пряник, он ни бельмеса не видел. Играла гармошка, звенели гитары, крутился вокруг него волшебный мир столицы, слепленный из пестрых красок, а публика орала — публика с одним ртом, вытянутым в нитку от скорости:

— Ура нашим депутатам! Да здравствует русское крестьянство, смело выходящее на арену политической борьбы!..

Кое-как отлепил себя от шеи коня. Карпухина шатало. «Господи, скажи кому-нибудь — не поверят: даже катают бесплатно». Мужики вернулись в общежитие, а при входе стояла девица-пыжик и каждому депутату выдавал по новой одинаковой рубахе. Крепко накрахмаленной. Пластроны, плиссе — как у господ. Конечно, рубахи сразу надели и толкались у зеркальца, красуясь отчаянно. А поздно вечером, перед отходом ко сну, Ерогин обошел всех в общежитии, навестил и Карпухина с вопросом:

— Простите, вас кто выбрал по курии? Какая губерния?

— Князь Мышецкий выбрал, губернатор наш бывший…

Ерогин чуть рот ему не захлопнул, побагровел.

— Что вы, что вы! — заговорил. — Ради бога, никому не болтайте… Вы же — представитель народа, так и надо везде отвечать, ежели спросят. Курия, мол, крестьянская, губерния Уренская, сам из писарей… А вот, позвольте, партийность ваша какова?

— Про то ничего