Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Мужской взгляд бывает разный. Ремарк очень наблюдателен и умен, но угол, под которым он смотрит на жизнь, не совпадает с моим, мне больше нравится ирония, этакая кривая усмешка в лицо судьбе, Ремарк мне видится скорее сидящим на парапете с грустным лицом и смотрящим вдаль, это тоже нужно, но как-то порционно, что ли.
— Мне он таким совсем не кажется. В его произведениях, как бы ни были ужасны обстоятельства, сохраняется человеческое обличие и способность любить, я вот не уверена, что способна на такое.
Официант приносит десерт, две порции вишневого штруделя с мороженым.
— Как насчет свернуть книжный клуб и поговорить о чем-нибудь более земном?
— Поддерживаю. Например?
— У сценаристов есть такое понятие, «калифорнийская сцена». Так называют сцену, в которой двое незнакомых людей садятся рядом и начинают откровенничать на самые глубокие темы. Такой ход считается дешевым приемом, но как жизненная ситуация это довольно интересно. Можем разыграть.
— Интересно. Давай, ты ведешь. — говорит Настя и кладет в рот кусочек штруделя.
— Мы сразу обещаем говорить только правду?
— Да, обещаем.
— Хорошо, как давно у тебя был последний секс?
— Настя чуть не выплевывает штрудель мне в лицо.
— Вот так на тебе! — смеется она. — Ну ладно. Все плохо, в мае. У тебя?
— В июне. — вру я.
— Ну, у меня конец мая, так что мы примерно на равных.
— Так, стало быть, я опять веду. Как это было?
— Конкретизируй.
— Ну там, «я была вся такая печальная и тут старый друг, мы выпили вина, он предложил посмотреть фильм, затем начал ненавязчиво гладить мою руку», что-нибудь в таком духе.
— Мне неожиданно стало очень комфортно с человеком, к которому я раньше относилась как к другу, я полностью расслабилась, было много приятных моментов, которых недоставало.
— Информативно.
— Сильно-то губу не раскатывай, ты думал, я буду в подробностях описывать? — улыбается Настя.
— Надеялся. Тогда я задам другой вопрос. Тебе когда-нибудь признавались в любви?
— Признавались, и любили сильно и терпели долго, я думала, что люблю, но на самом деле постоянно пыталась переделать его, в итоге расстались, не очень красиво вышло, теперь не общаемся. — Настя с задумчивым видом ковыряется в мороженом. — Откровенно говоря, меня от него тошнит, летом он женился. Искренне желаю счастья ему, но подальше от меня.
— В этом какая-то особенная печаль, когда любимые ранее люди становятся отвратительными.
— Я думаю, просто люди не твои. Нам свойственно цепляться за что-то. Вся горечь от привычки, а привычка комфортна.
— Дело не только в комфорте, не из-за комфорта люди держатся за руки и целуются в губы, в этом что-то большее. Твоя очередь.
— Предлагаю чуть понизить температуру. У тебя есть братья или сестры?
— Двоюродный брат есть.
— Старший?
— Младший.
— Общаетесь?
— Ну так… По мере необходимости. У него возраст такой, что приходится прикладывать недюжинные усилия, чтобы не орать матом и чтобы до рукоприкладства не доходило.
— Ах, так вот откуда такая нелюбовь к подросткам?
— Видимо.
— Сильно достает?
— Бывает. Но я сдерживаюсь, потому что я старше и умнее. По крайней мере, мне так мама говорит.
— Завидую твоей выдержке. Мы с сестрой если ссоримся, то не уступает никто, хотя она всего на 2 года меня старше.
— В этом все и дело. Женщины и подростки готовы нажать на красную кнопку без раздумий о последствиях. Приходится быть политиком и с теми и с другими.
— Зато есть умные мужчины, которые все это регулируют, очень органично выходит, разве нет?
— Да, и никто не в накладе, кроме умных мужчин.
— Ну не всегда же! И потом, это же легче, женщина еще и дурой себя чувствует и думает в этот момент «какой он классный!», а если не в этот момент, то позже, когда мозг включится, другой вопрос, что не признается никогда.
— Или начинает воспринимать как правило, что если руки в боки, то мужик стушуется и прогнется. Поэтому каждый пятый раз умный мужчина должен шарахнуть кулаком об стол и напомнить, кто тут заправляет.
Настя снова улыбается.
— Ого! Ты за патриархат, значит?
— Я за разум. Он может быть коллективным, но иногда бразды приходится принимать кому-то одному. Соответственно, я понимаю подкаблучников, но уважения к ним не испытываю.
— То бишь?
— То бишь, моя идеальная семейная модель — чуткий к чужим пожеланиям мужчина, но при этом когда надо могущий шарахнуть кулаком об стол. Желательно, чтобы при этом никто из присутствующих не засмеялся.
— Это я поняла, про подкаблучников подробнее, пожалуйста.
— Кхм… Я понимаю, что есть такой тип людей, которому гораздо проще существовать под чьим-то руководством, в том числе и в семье, это нормально, и в случае с мужиками я это могу понять, но не одобряю ни разу.
— Ну слушай, значит от мужчин ты таки требуешь больше и считаешь это естественным. Прекрасная позиция!
— Конечно. А как иначе?
— Я придерживаюсь того же мнения, но есть мода на мужчин-домохозяев, к примеру.
— Это говно какое-то, а не мода.
Настя начинает хохотать. Звонит телефон.
— Привет. Ты где? Чо-как? — Макс.
— В «Чаше» с Настей.
— Ты ведь знаешь, что я сейчас скажу?
— Подожди секунду. — я затыкаю пальцем микрофон. — Мы пойдем на Думскую?
Настя пожимает плечами.
— Ненадолго. Если не ляжет, пойдем дальше.
Кивает.
— Мы будем.
— Окей, до связи!
Кладу трубку.
— Счет?
Настя снова кивает.
13
На подходе к Думской Настя встречает Никиту и Костю, идущих в «Сабвей» перекусить. Перекинувшись парой фраз, мы договариваемся встретиться в одном из баров чуть позже. В районе питейных заведений привычный бедлам, но вместо предвкушения веселья, на душе тяжесть. Не нужно было сюда идти. Не успеваю я предложить Насте по-тихому свалить, как нас подхватывает Макс и уводит в бар, с которого началось мое знакомство со здешними местами. Мы выпиваем пару рюмок, после чего Макс сваливает куда-то со знакомым. В отличие от первого посещения, на этот раз обстановка меня угнетает. Глядя на беснующуюся толпу, я чувствую бесконечное отчуждение, я не хочу быть частью этого.
— Тебе весело? — пытаюсь переорать музыку.
Настя пожимает плечами, «ни то, ни се».
— Пойдем на улицу?
— Пойдем.
На улице мы садимся на гранитные ступени Перинных рядов и со стороны наблюдаем за происходящим. Молодой человек с бутылкой пива в руке навязчиво знакомится с двумя девушками, стоящими в очереди на вход, группа людей пьяными голосами спорит на неведомую остальным тему, ни слова не разобрать, чуть поодаль, парень, облокотившись обеими руками о стену, извергает содержимое желудка на тротуар под одобрительный хохот друзей. Слава богу, Настя смотрит в другую сторону.
— Ты любишь это место? — спрашиваю я.
— Не знаю. Когда-то очень любила, сейчас, наверное, нет. — отвечает она, глядя на медленно проезжающий мимо полицейский Форд «Фокус», — У него какая-то странная энергетика. Прийти сюда — это как аттракцион, но и аттракционы надоедают, если кататься на них постоянно.
— Мда…
— А тебе как? Нравится?
— Сейчас не могу понять, но мне есть за что быть ему благодарным. — говорю я, легко приобнимая Настю за талию.
— В тебя легко влюбиться. Ты чуткий, проницательный и добрый. Я давно хотела у тебя спросить, в чем твоя глубокая печаль? Она огромная в тебе, даже когда улыбаешься, глаза очень грустные.
— Не знаю. Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, но поток говна бьется об ее стены, грозя сломать. — через дорогу два парня начинают толкаться, их разнимают почти сразу. — Кто-то умудряется не замечать его всю жизнь. Я завидую таким людям. Я чувствую себя стариком.
— До тех пор, пока есть люди, способные тебя удивить, ничего не потеряно. Человек стареет, когда перестает встречать интересных собеседников.
— Ты как будто знаешь ответы на все вопросы. — смеюсь я.
— Мне нравится твой смех, правда, ты так редко смеешься…
— Мне кажется, часто смеющиеся люди не менее часто плачут. Это такой естественный цикл: посмеяться, поплакать, снова посмеяться… Без одного нет другого. Я не часто смеюсь, зато плачу еще реже.
— Отлично сказано.
Она смотрит мне в глаза, в голове мелькает мысль о том, что, наверное, именно такие моменты всплывают в сознании на смертном одре, именно ради них люди тащат свои кресты, именно они и есть жизнь…
Мы сливаемся в поцелуе. Настя легонько трогает мою щеку. В полной мере насладиться ощущениями мне не дает застывшая фигура на середине дороги. Я замечаю ее краем глаза, стараюсь не обращать внимания, но фигура слишком внимательно следит за нашими действиями. Расстояние до нее метров десять, но складывается ощущение, будто она нависает над нами. Закончив с поцелуем, я поворачиваю голову, и все внутри мгновенно леденеет… Опустошенным, разочарованным, полным горечи и ужаса взглядом на меня смотрит Флора.
- Садовник - Ежи Косински - Современная проза
- Аут. Роман воспитания - Зотов Игорь Александрович - Современная проза
- Аут. Роман воспитания - Игорь Зотов - Современная проза
- Безвозвратно утраченная леворукость - Ежи Пильх - Современная проза
- Внутренний порок - Томас Пинчон - Современная проза