Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

методам купирования, на полтора часа! Они чуть не уснули, двуногий, представляешь? Полный зал бессмертных созданий, и ни одно не в состоянии оценить блестящую презентацию по электрофизиологии проводящей системы сердца!

Я положил ладонь на его спину. Через духовную связь прошла статика. И по меху под пальцами прошла мелкая дрожь, пробегавшая по его телу, которая передалась мне через подушечки пальцев.

Фырк сидел на этой арене один, под взглядами сотен древних духов, он ждал приговора, и сильно боялся. Он врал мне, и я позволил ему врать, потому что это было его единственной бронёй.

— Хорошая лекция, — сказал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине амфитеатра. — Жаль, что я пропустил.

Фырк вцепился в воротник рубашки покрепче и прижался ко мне всем телом.

Змей двинулся первым.

Он медленно сполз с верхнего яруса, и каждое кольцо, ложившееся на каменную ступень, оставляло после себя матовый след, словно лунная порода остывала от прикосновения его чешуи. Голова приблизилась ко мне, и я увидел желтые глаза, с вертикальными зрачками, каждый размером с мою ладонь. Раздвоенный язык выстрелил из пасти и в полуметре от моего лица ощупал воздух, по коже прошла волна холода, поднявшая волоски на предплечьях.

— Смертный, — произнёс Змей, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, вибрирующим гулом, от которого заныли зубы. — Ты пришёл сюда защищать существо, нарушившее закон, который старше первого прямоходящего человека. Твой фамильяр привязался к тебе по собственной воле. Он отдал тебе зрение, силу и верность, а ты принял их и стал опасен. Ты привлекаешь к себе духов, Лукумон. Бурундук, кошка, лев, летяга. Сколько ещё? Десять? Двадцать? Ты копишь их, как твой отец копил чужую Искру, и разница между вами тоньше, чем тебе хотелось бы думать.

Фырк на моём плече мелко задрожал. Коготки глубже впились в ткань рубашки, я придерживая, положил ладонь ему на спину.

— Смертные предавали нас тысячелетиями, — продолжал Змей. — Первые маги клялись в партнёрстве, а потом строили ловушки. Их ученики клялись в равенстве, а потом включали генераторы. Слова всегда были красивыми, а конец всегда одинаковым. Бурундук будет распылён. А тебе будет закрыт доступ к астралу навсегда. Таков закон.

Амфитеатр молчал.

Я чувствовал на себе сотни взглядов, со всех ярусов, и давление этих взглядов ощущалось физически. Люмьер сидел на своём месте, сложив крылья, и звёздные глаза орла смотрели на меня без выражения, с ожиданием, привыкшего судить и готового выслушать, а уже после, ударить. Хорста лежала на нижнем ярусе, её старые глаза были полуприкрыты, но я видел, что она слушала. Альдо-куница сидел чуть выше, обвив хвостом перекладину, его янтарные глаза перебегали от меня к Змею и обратно.

Змей ждал. Он ждал от меня оправданий, клятв верности, обещаний хорошего поведения, всего того, чем смертные кормили духов тысячелетиями, а потом включали рубильник.

Я не собирался оправдываться. Я никогда не оправдывался на консилиумах, перед магистрами Гильдии и перед Императором. Оправдывается тот, кто считает себя виноватым.

Я стоял перед Советом Старейшин и молчал.

— Вы закончили? — спросил я.

Змей моргнул. Тяжёлые веки, покрытые мелкой чешуёй, сомкнулись и разошлись, и язык, вылетевший из пасти, дрогнул на полпути, словно обонятельный рецептор уловил в воздухе нечто незнакомое.

— Хорошо, — сказал я и повернулся лицом к ярусам, ко всему амфитеатру, к сотням созданий, самое молодое из которых было старше любого государства на Земле. — Тогда моя очередь. Я лекарь. И я… лечу болезни. И прямо сейчас перед собой я вижу тяжелейший клинический случай.

По ярусам прошёл шорох. Медведь на первом ряду переступил лапами. Ястреб повернул голову.

— У вас, многоуважаемый Совет, — продолжил я, и голос мой звучал ровно, — тяжелейшая форма социальной изоляции, осложнённая групповой паранойей. Прогрессирующее. И если я правильно считаю по вашим же словам, длительность заболевания измеряется столетиями.

Фырк на моём плече застыл. Коготки, впившиеся в рубашку, разжались и впились снова, и я почувствовал, как его маленькое тело окаменело в позе существа, готового к прыжку или бегству, но не знающего, в какую сторону.

— Двуногий, — осипший изумленный шепот раздался в моей голове. — Ты ставишь диагноз Совету Старейшин?

— Анамнез такой, — я проигнорировал Фырка и обращался теперь к Змею, к Люмьеру, к каждому существу на ярусах. — Первые маги вас предали. Вы получили тяжелую психологическую травму. Реакция была естественной. Вы изолировались. Ушли на Луну, заперлись в кратере, написали Устав, запрещающий привязку, и решили, что если спрятаться достаточно далеко, то угроза исчезнет. В медицине мы называем это избегающим копингом. Он работает в краткосрочной перспективе и убивает в долгосрочной.

Я сделал паузу. На ярусах было тихо, и в этой тишине я слышал только тонкий звон в ушах, оставшийся от перепада давления при переходе через портал.

— Пока вы сидели здесь и писали законы о равновесии, — продолжил я, — на Земле произошло следующее. Павел Демидов, человек, магистр-менталист, построил сеть по выкачиванию Искры из духов. Он ловил ваших молодых духов, тех самых, которых вы оставили внизу с приказом «наблюдать, но не привязываться», и выжимал из них жизнь для своих экспериментов. Потом мой отец, Григорий Радулов, перехватил эстафету у Демидова и пошёл дальше. Он построил в Эфесе установку, высосавшую досуха целый город. Десятки тысяч человеческих душ. Или кто знает в каком порядке они работали, или вместе. Сути это не меняет. Пока они это делали, Совет Старейшин заседал на Луне и судил бурундука за то, что тот помог мне спасти жизнь ребёнку. Причем не одному.

Змей раскрыл пасть. Длинные, загнутые клыки блеснули в голубоватом свете Земли, каждый толщиной с моё запястье, и я увидел, как по его телу прошла судорога ярости, волна мышечных сокращений от головы к хвосту, заставившая чешую встать дыбом.

Я не отступил. Просто привык к разъярённым родственникам пациентов, магистрам, швыряющим папки, баронам, хватающим за грудки, и одному Императору, проверявшему мою компетентность. Змей был больше и старше, но принцип оставался тем же, если ты прав, стой на месте.

— Вы говорите о равновесии? — спросил я. — О каком равновесии идёт речь? Ваших детей вырезают, а вы прячетесь. Ваши наблюдатели гибнут, а вы пишете уставы. Один маньяк десять лет строил из ваших сородичей батарейки, а вы тратите время на суд над бурундуком, единственное преступление которого состоит в том, что он выбрал человека и вместе с этим человеком сделал больше для