Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

по тому, как у неё дрогнула нижняя губа, я понял, что мир, в которым она прожила, только что расширился втрое, и ей требовалось время, чтобы это вместить.

Люмьер расправил крылья. В подземном боксе крылья развернулись на три метра, от стены до стены, и от взмаха по помещению прошла астральная, тяжелая волна. Она прокатилась по полу, по стенам, сбила со стойки лоток с инструментами и ударила Радулова в грудь.

Радулов отлетел к гермодвери. Спина его врезалась в металл. Щит, собранный им из последних остатков Искры, лопнул, рассыпавшись по полу рыжими искрами. Он ударился затылком о дверную раму, сполз по стене на пол и остался сидеть, упёршись ладонями в наливное покрытие, и на его лице было выражение, человека увидевшего масштаб того, с чем он собирался воевать.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на Люмьера, на Ррыка, на Хорсту и Альдо. Четыре Старейшины стояли в операционной, и между ними и Радуловым было три метра и пропасть, измеряемая тысячелетиями. Менталист, построивший империю на краденой Искре, сидел на полу перед существами, жившими на свете задолго до первого человеческого костра.

Радулов встал. Медленно, опираясь о дверную раму, и я видел, как подрагивают его колени. Он посмотрел на Анну, лежавшую на операционном столе, на экран кардиомонитора, на зелёную кривую, по-прежнему бившуюся ровно, и по его лицу прошло что-то, похожее на прощание. Потом он повернулся к гермодвери, вдавил ладонь в панель замка, и дверь зашипела, отходя в сторону.

На пороге он обернулся. Глаза его нашли мои, и в этих глазах, стоял привычный холодный расчёт. Он уходил, потому что оставаться означало гибель, и он выбирал жизнь, и в этом выборе оставлял жену, сына и дело, ради которого десять лет он жёг чужие души. Радулов шагнул за порог, и гермодверь закрылась.

Он сбежал.

Люмьер сложил крылья. Звёздные перья легли вдоль тела, и давление, прижимавшее воздух к полу, ослабло, и я почувствовал, как набирая полный вдох, грудная клетка расправляется.

Ррык повернулся ко мне. Лев сделал три шага, мягких и тяжёлых одновременно, и остановился в метре от операционного стола. Я увидел его гриву вблизи, каждую прядь с тлеющей искрой на конце, и жар от этих искр я чувствовал кожей. Ррык наклонил массивную голову, и от этого наклона по полу прошла тень.

Голос Альдо пришёл изнутри, как приходил голос Айлы, из точки за переносицей, только громче, с гулким обертоном, вибрировавшим в костях черепа.

— Твой отец бежал, Лукумон. Установка остановлена. Эфес просыпается.

Я посмотрел на куницу. Альдо сидел на стойке с инфузоматами, обвив длинным хвостом верхнюю перекладину, и его янтарные глаза были направлены на меня.

— Вы вмешались, — сказал я вслух, и собственный голос после телепатического грома прозвучал глухо. — Вы нарушили собственные правила. Совет Старейшин не вмешивается в дела смертных, это ваш закон, не мой.

Альдо склонил голову набок, и кончик хвоста качнулся.

— Радулов перешагнул черту, — ответил он. — Он тянул Искру из людей, Лукумон. Из живых, чувствующих людей, тысячами, и этого Совет терпеть не мог. Мы пришли за ним. Ты оказался здесь не просто так.

Ника стояла у стены. Она слышала голос Альдо так же, как я, и по тому, как она дёрнула головой на первом слоге, я понял, что телепатический удар по неподготовленному сознанию был для неё болезненным. Она прижала ладонь к виску и смотрела на куницу. Рот у неё был приоткрыт, и дыхание шло неровно, с мелкими паузами между вдохами.

Люмьер заговорил. Голос орла был тяжелее, чем голос Альдо, и от каждого слова у меня вздрагивало что-то в солнечном сплетении.

— Радулов ушёл, но Совет не закончил. Большинство Старейшин требует наказания для твоего фамильяра. Бурундук нарушил Устав, суд над ним идёт, и приговор, объявленный до твоей операции, остаётся в силе.

Фырк. Суд, о существовании которого я старался не думать последние сутки, потому что операция требовала всей головы и оставлять в ней место для страха за бурундука было непозволительной роскошью.

Белые звёзды глаз смотрели на меня, и в их глубине я видел отражение бокса, операционного стола, кардиомонитора с зелёной кривой и маленькой фигуры Ники.

— Ты доказал свою силу здесь, смертный, — произнёс Люмьер, и голос его упал до регистра, на котором слова ощущались грудной клеткой. — Ты вылечил то, что Искра не могла вылечить за десять лет. Ты остановил своего отца без оружия и магии. Совет это видел. Но видеть и принять решение, это разные вещи, и большинство голосов против тебя. Если ты хочешь вернуть своего духа и сохранить свой мир, ты должен доказать свою правоту перед лицом Совета. Лично.

— Где? — спросил я, не думая ни секунды.

Ррык поднял голову. Грива его полыхнула, искры вспыхнули ярче, и лев посмотрел на открытый серебристый разлом в стене, пульсирующий мерным светом. По ту сторону разлома, в его глубине, я различил контуры огромного амфитеатра, каменные ярусы, уходившие вверх, и над ними черноту космоса с голубым полудиском Земли.

— Сейчас, — сказал Люмьер.

Я повернулся к Нике. Она стояла у стены, ладонь прижата к виску, и смотрела на меня, и в ее глазах я увидел страх и понимание того, что удерживать меня бессмысленно.

Я подошёл к ней. Взял её руку. Пальцы у неё были холодными.

— Мне нужно идти, — сказал я.

Ника посмотрела на разлом в стене, на серебряный свет, лунный амфитеатр за ним. Потом на меня.

— Я знаю, — сказала она, и голос её был тихим. — Иди и верни его. Я знаю ты сможешь. Никто кроме тебя на это не способен.

Она имела в виду Фырка. Верила в бурундука, потому что верила мне, и сейчас она отпускала меня на суд древних духов со спокойной решимостью.

Я сжал её пальцы, наклонился и коснулся губами её лба.

— Присмотри за Анной, — сказал я тихо. — Если давление упадёт ниже семидесяти, увеличь норадреналин на десять микрограммов. Если начнётся экстрасистолия, болюс лидокаина, один миллиграмм на кило.

Ника кивнула. Она выпрямилась, убрала руку от виска и посмотрела на меня. Глаза у неё были красными, но сухими.

— Хорошо. Иди, — повторила она.

Я отпустил её руку и повернулся к разлому.

Глава 14

Я повернулся к разлому и остановился.

Серебристый свет пульсировал перед глазами, и через него я различал лунный амфитеатр, каменные