Читать интересную книгу "История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди"

Венгрии монарх без препятствий мог и приостановить деятельность парламента, и просто его игнорировать, управляя страной через правительство, состоящее из бюрократов. В самих парламентах преобладали юристы и государственные администраторы (эти круги пересекались), которые соблюдали баланс своего долга перед правительством и долга перед своей политической партией и избирателями. Лишь в 1890-х годах гражданских служащих в Германии обязали покидать пост после избрания в парламент – рейхстаг; до того от них, как правило, ожидалось, что они будут подчиняться правительству, поддерживать его законопроекты. В Венгрии около половины депутатов, служащих в 1880-х годах, были либо настоящими, либо бывшими гражданскими служащими и представителями местных властей [8].

Конституции должны были ограничивать правителя и его служащих, но существовало множество способов их обойти. Правительства в Берлине, Будапеште и Вене сохраняли для себя всяческие чрезвычайные полномочия, что означало, что бюджет можно было принимать без критики и одобрения парламента. Более того, огромное количество государственных предприятий функционировали без конституционных издержек, главным образом армия и вопросы внешней политики, поскольку считалось, что это все заботы суверена. Как довольно объяснил один прусский депутат немецкому Рейхстагу в 1910 году, право верховной инстанции императора означало, что «он должен всегда иметь возможность сказать лейтенанту: „Возьмите десятерых и закройте парламент!“». Его слова были встречены бурными овациями [9].

Ничто не иллюстрирует власть исполнительной и гражданской службы, как то, что конституционные историки называют «презумпцией закона». В Великобритании, Франции и Соединенных Штатах XIX века презумпция закона принадлежала гражданам. Где закон молчал – гражданин был свободен. Как сказано во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года, «что не запрещено Законом, тому нельзя препятствовать, и никого нельзя принуждать делать того, чего Закон не предписывает». Но во всей Центральной Европе работал полностью противоположный принцип. Где закон молчал, побеждало «административное усмотрение», или freie Verwaltung, что означало, что правительство и бюрократия вольны заполнять пробелы декретами, которые в принципе обходили парламенты. Да, административное усмотрение зачастую было частью законодательного процесса. Таким образом, законы оставались неграмотно оформленными и расплывчатыми – все надеялись, что со временем министерские указы придадут им форму [10].

Заполняя пробелы закона, министерства внутренних дел были наиболее внимательными, постоянно выпуская инструкции, наносящие вред свободе. Поскольку закон не допускал их свободного действия, сообщества и ассамблеи стали очевидной мишенью: чиновники стали внедрять ограничения проведения их собраний. А поскольку закон никак не ограничивал поведение на улице, начальники полиции издавали директивы, касающиеся манер: к примеру, в Венгрии встречался такой бред, как «запрет заигрывать с дамами благородного происхождения». Поскольку у положений не было никакой законодательной базы, помимо права государственных органов их принимать и насаждать, против них нельзя было апеллировать в зале суда [11].

Законы против социалистов в Цислейтании были намеренно расплывчатыми. Сам по себе социализм не был запрещен, но политические ассоциации, которые начальники полиции или министерство внутренних дел считали «противоречащими закону» или «крамольными», были под запретом, то есть их члены могли подлежать штрафу и тюремному заключению на зачастую случайных основаниях. Закон о бродяжничестве 1870 года дал местной полиции в Цислейтании широкие дискреционные полномочия депортировать всех, кто не мог продемонстрировать средства себя поддержать; они использовали эти полномочия против забастовщиков и политических агитаторов. Поскольку политические встречи разрешались только при условии, что все участники являются приглашенными гостями, организаторам приходилось постоянно заниматься отправкой писем и ведением предварительных списков гостей. Были и другие неудобства – например, необходимость предупреждать полицию за два дня о том, что встреча запланирована, что давало властям целых два дня, чтобы придумать, на каком основании встречу можно запретить [12].

Иногда государственные указы держались в секрете, и, таким образом, граждане не знали, что совершают правонарушения, пока указы не опубликуют в особых собраниях «ранее не распространенных указов». Или же опубликованные указы имели исключения, которые не распространялись. В Германии почти все «уведомления полиции» целенаправленно выставлялись напоказ (как и сейчас), чтобы указать и на само правило, и на широту полицейской власти; пример – знаменитая вывеска в Бадене: «Разрешено передвигаться по этой дороге». Английский комедийный писатель Джером К. Джером в повести «Трое на четырех колесах» (1900) выразил, какими абсурдными ему виделись требования немецкой полиции, как и немецкая привычка нумеровать деревья, но они выражали, что личная свобода была лишь островком в неукротимом море бюрократической власти.

С населением всего два с лишним миллиона в 1860 году Королевство Хорватии предстает микрокосмом политической борьбы, размытым пониманием национальности и повадками бюрократического управления, укрепляющего развитие всей Центральной Европы XIX века. Официально Королевство Хорватии, Славонии и Далмации, Хорватия была настоящей матрешкой, поскольку находилась внутри Венгерского королевства как подданное государство, а в глазах Хорватии – как равное. И, несмотря на официальное название «королевство», Далмация не являлась частью Хорватии, поскольку находилась в Цислейтании и управлялась Веной вплоть до 1918 года.

Более того, треть Славонии и часть Хорватии до 1881 года составляли часть австрийской «военной границы», которой управляло военное министерство в Вене. Правительство Хорватии возглавлял губернатор, имеющий исторический титул бана. Но император в Вене (также король Венгрии) назначал бана по совету венгерского премьер-министра, не советуясь с хорватским сабором (парламентом). И, как будто мало было унижений, не было отдельной коронации хорватского короля в Загребе; тот, кто становился королем Венгрии, автоматически становился королем Хорватии.

Хорваты сами не знали, какая судьба их ждет. Одна группа, которая прислушивалась к мнению креативного, но опасного хорватского епископа Йосипа Штросмайера (1815–1905), считала хорватов ответвлением южных славян и продвигала объединение с соседствующими сербами, но под хорватским руководством. На этой волне Штросмайер в 1866 году основал в Загребе именно «югославскую» – южнославянскую – академию искусств, призывая к миру между католической и православной церковью. Другие, собиравшиеся в так называемой Партии прав, смотрели в ином направлении, в сторону слияния Хорватии с Далмацией и словенскими территориями Цислейтании, а затем – и с Боснией. Но упразднение «военной границы» в 1881 году сделало почти 30 тысяч сербов гражданами Хорватии. Хорватские политики все больше и больше боялись, что сербы их «задавят» и, в конце концов, заключат в подвластном сербам южно-славянском государстве.

Отношения с Венгрией всегда были напряженными. В 1868 году хорватские и венгерские политики заключили собственное соглашение, то есть «нагодбу». В его результате Хорватия не получала полного самоуправления, поскольку много власти принадлежало объединенным кабинетам в Загребе, которые отчитывались перед венгерским правительством в Будапеште. Что касается финансов, решение нагодбы было достаточно щедрым. И хотя почти все налоги шли объединенным кабинетам, они держали их в Хорватии для поддержки крупных экономических и инфраструктурных проектов. Тем не менее многие хорваты были убеждены, что