Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

себе последнюю надежду.

— Лекари сделают все возможное, — сказал я единственно правильную в этой ситуации фразу.

Она ничего не ответила, только молча кивнула. И в ее глазах я увидел тихое, горькое понимание. Умная девочка, она и сама все прекрасно понимала.

Мы сидели в пустом и гулком больничном кафе. Вероника медленно мешала сахар в чае, хотя была уверена, что он давно растворился. Она была спокойна. Слишком спокойна. Эта звенящая тишина после бури эмоций пугала гораздо больше, чем крики или слезы.

— Ты не плачешь, — заметил я. Это была не констатация, а скорее, вопрос.

— А какой в этом смысл? — она пожала плечами, не поднимая глаз от чашки. — Слезы его не вылечат. И ничего не изменят.

— Но он же твой отец…

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни грусти, ни жалости. Только холодная, бездонная усталость. И горькая усмешка на губах.

— Отец? Знаешь, Илья, каким он был отцом?

Она поставила чашку.

— Пил он всегда. Сколько я себя помню. Просто раньше мама его как-то сдерживала, контролировала. А когда выпивал — становился не буйным. Нет. Он становился злым. Не бил. Он унижал ее словами. Методично, медленно, с наслаждением. Я помню этот его тихий, ядовитый шепот. Эти слова… они били гораздо больнее любых кулаков.

Вот оно что. Какая там была идиллия.

— Мама все терпела. Говорила, ради семьи, ради меня. Я верила. А в восемнадцать просто собрала вещи и сбежала. Поступила в медицинский, лишь бы уехать из того дома, лишь бы не видеть больше, как он ее уничтожает. Как она гаснет с каждым днем.

— Почему тогда ты приехала сейчас? Зачем помогаешь?

Вероника долго молчала, глядя в окно. Потом тихо ответила:

— Он все-таки отец. Плохой, пьющий, жестокий… но отец. Единственный, который у меня есть. И мама просила… Перед самой смертью взяла с меня обещание. Сказала: «Присмотри за ним, дочка. Не бросай его. Он на самом деле не злой. Он просто очень слабый».

Она криво усмехнулась.

— Вот я и присматриваю. По мере сил. Вытаскиваю из вытрезвителей, отправляю в клиники, выслушиваю пьяный бред.

Я протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были ледяными.

— Ты очень хорошая дочь, Вероника.

Она покачала головой, и в ее глазах блеснули первые слезы.

— Нет. Хорошая дочь любила бы его, несмотря ни на что. Простила бы. А я… я просто выполняю долг. Исполняю обещание, данное маме.

— Иногда, — сказал я тихо, — долг — это и есть высшая форма любви.

— Это форма вины, Илья, — прошептала она. — Вины за то, что я не могу его любить. Вины за то, что когда он уехал, я испытала облегчение. Вины за то, что сейчас… — ее голос сорвался, — за то, что сейчас я жду, когда все это, наконец, кончится.

Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

— Я ужасная дочь! Просто ужасный, отвратительный человек!

Я встал, обошел стол и, сев рядом, просто обнял ее.

— Нет. Ты не ужасная. Ты честная. Честная с самой собой. И не все обязаны любить своих родителей. Особенно тех, кто эту любовь не заслужил.

Она уткнулась мне в плечо и плакала. Долго, тихо, надрывно, выплакивая, наверное, все те годы обид, боли и сдерживаемых эмоций. А я просто сидел рядом, молча давая ей эту возможность. Иногда человеку нужно просто позволить быть слабым.

Наконец, она успокоилась. Отстранилась, вытерла глаза рукавом.

— Прости. Спасибо. Мне… мне стало немного легче.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько благодарности и тепла.

— Знаешь, я рада, что ты сейчас рядом. Ты единственный, кому я вообще смогла все это рассказать.

— Я всегда рядом.

Она грустно улыбнулась.

— Спасибо тебе. Сейчас мне это было очень нужно. Пойдем отсюда? Может, узнаем, что с папой?

В реанимации ничего не изменилось. Врач лишь устало покачал головой.

— Состояние критическое. Но стабильное. Можете идти отдыхать. Мы позвоним, если будут какие-то изменения.

Мы вышли из больницы на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки.

— Что теперь? — тихо спросила Вероника.

— А теперь, — я решительно взял ее за руку, — мы идем готовиться к моему экзамену. У меня послезавтра судьбоносный день, и я намерен его встретить во всеоружии.

Она кивнула и даже слабо улыбнулась.

— Пойдем. Будем зубрить устав.

Молодец. Взяла себя в руки.

Мы вернулись в гостиницу, и остаток дня прошел в подготовке. Вероника, как и обещала, оказалась отличным репетитором. Она гоняла меня по самым каверзным пунктам Устава, устраивая настоящие мини-экзамены, пока у меня от всех этих параграфов и подпунктов не начинало рябить в глазах.

На следующий день мы снова съездили в больницу. Новости были неутешительными, но ожидаемыми. Состояние ее отца оставалось стабильно тяжелым, без какой-либо положительной динамики. Лекари лишь разводили руками. Мы пробыли там около часа, а потом снова вернулись в гостиницу и до поздней ночи зубрили.

Утром, когда я только проснулся, Вероника, уже одетая, подошла ко мне.

— Я на весь день отпросилась с работы, поеду к отцу, — тихо сказала она. — Буду там, вдруг что… А ты… ты справишься сам?

— Конечно, — я взял ее за руки. — Иди, будь с ним рядом. А я разберусь со своим экзаменом и сразу к тебе.

Она поцеловала меня — долгий, нежный поцелуй, полный надежды и тревоги.

— Удачи тебе, Илья. Я в тебя верю.

Она ушла, и я остался один. Душ. Бритье. Лучший костюм, который у меня был… Никакой лишней суеты. Сегодня день, который должен был решить мое будущее.

Здание областной Гильдии Целителей во Владимире выглядело внушительно. Старинное, монументальное, оно давило своим авторитетом. Я медленно поднялся по широким гранитным ступеням и толкнул тяжелые дубовые двери.

Холл с высокими сводчатыми потолками. Стены украшены строгими портретами бывших и нынешних Грандмагистров. Тишина, нарушаемая лишь гулким эхом моих шагов. Я подошел к стойке регистрации, за которой сидела безупречно одетая девушка-секретарь. Она выжидающе посмотрела на меня.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. И уверенным, спокойным голосом произнес:

— Здравствуйте. Я, адепт Илья Разумовский, пришел сдавать экзамен на ранг Подмастерья.

* * *

Кабинет следователя Мышкина был воплощением казенного порядка. Идеально ровные стопки папок на столе,