Читать интересную книгу "Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец"

ощущение никчёмности… И такие мысли разъедали душу с самого детства, верно? – Лицо Бабушкина скривилось в мучительной гримасе. – А тут вдруг с неба упал роман с такой красавицей. Когда, где и при каких обстоятельствах она впервые вам улыбнулась – это пока неважно. Важно, что влюбились вы отчаянно и сами не заметили, как душой и телом фактически попали к ней в рабство. Если угодно, стали зависимы, как наркоман от своего дурмана.

Женщина еле заметно усмехнулась.

– Конечно, вы подспудно задумывались – не могли не задумываться! – а что, собственно, эта роскошная красавица нашла в невзрачном и небогатом поручике? – безжалостно продолжал я, как бы размышляя вслух. – Задумывались, но мысли эти гнали прочь. Хотя, как человек неглупый, догадывались: что-то ей от вас, кроме постели, надо. – Бабушкин закрыл глаза. – И возможно, когда дело дошло до вербовки, и она раскрыла карты, вы даже не очень удивились. Во всяком случае, любовный дурман пересилил патриотический долг и офицерскую честь. Вот так вы стали немецким агентом…

Глаза женщины сузились. Бабушкин молча опустил голову. Я резко наклонился к нему.

– Вы, конечно, передавали ей служебные сведения секретного характера и выполняли разные поручения. Вы активно, хотя и на вторых ролях, участвовали в омерзительном спектакле – по сути, глумились над памятью честного офицера Данилова. А чтобы отвести от себя подозрения, вы – не по совету ли своего сообщника Маркина? – изобразили чистоплюя, ревнителя офицерской чести – этакого князя Мышкина в мундире. Признаться, на короткое время вы меня обманули. Благородный отказ порочить покойного начальника – даже с риском для собственной карьеры – вызвал симпатию, чего уж там…

– Хороша симпатия, – пробормотал Бабушкин, глядя на скованные руки.

– Вы переиграли! – отрубил я. – Ваш служебный формуляр выдал вас с головой. Не мог офицер с такими психологическими чертами характера вести себя, как институтка. И я стал вас подозревать. За вами установили слежку. Вскрыли связь с Маркиным, с Капустиной, и не только это. Выяснили, например, что вы переправили в Сарепту некий чёрный саквояж с важным содержимым…

Бабушкин дёрнулся, как от удара. Глядя на него, я испытывал невольную жалость. Да – предатель, да – немецкий агент. Сколько и чего именно у него на совести, ещё только предстоит выяснить. Но одновременно и глубоко несчастный человек, чья душа дотла выжжена обманной любовью. Он мог бы сбежать, выпрыгнуть в окно, однако вступил в бой, чтобы успела спастись его женщина… В конце концов, не родился же он врагом России. Здесь его произвела на свет мать, здесь отеческий дом, здесь получил офицерские погоны.

Я положил ему руку на плечо, сильно сжал.

– Послушайте, Павел! Сделанного не вернуть. Но для вас ещё не всё потеряно. Мы точно знаем, что немцы готовят в Царицыне крупную диверсию. Со дня на день могут прозвучать взрывы. Будут жертвы, прольётся кровь… Расскажите нам всё, что вы знаете об этой акции, и клянусь: это облегчит вашу душу, не говоря уже про участь. – Я повернулся к женщине. – Сказанное относится и к вам, фройляйн Эльза.

Голубые глаза лже-Капустиной уставились на меня с холодным вызовом.

– Этот человек может говорить всё, что угодно, – отчеканила она. – Но какое отношение это имеет ко мне?

Признаться, я опешил и даже взял паузу. Подшибякин и Алексей обменялись удивлёнными взглядами.

– Вы хотите сказать, что с присутствующим здесь Павлом Аристарховичем Бабушкиным вы не связаны? – спросил я наконец.

– Отчего же, связана… мимолётно.

– Что значит «мимолётно»?

– То и значит. – Искривила она розовые губы. – Я должна вам признаться, что… Словом, после смерти Данилова я очень горевала. Мне было одиноко и плохо. Чтобы хоть как-то утешиться, я завела короткую связь с его помощником. Конечно, моего дорогого Андрея он заменить не может, но… – Она потупилась. – В конце концов, я женщина и у меня есть свои физиологические потребности. Вы человек взрослый, должны понимать.

У Алексея отвисла челюсть. Подшибякин беззвучно поаплодировал. Я тоже был впечатлён быстротой и лёгкостью, с которой Наталья-Эльза сочинила лживую, но внешне правдоподобную историю. Шитую белыми нитками, однако дающую шанс выиграть какое-то время.

Бабушкин вскочил на ноги.

– Что ты говоришь, Эльза?! – выкрикнул он потрясённо, и столько боли было в голосе, что стало не по себе. – Какой Данилов? Ты же любишь меня!

Стоявший рядом городовой твёрдой рукою заставил поручика сесть. Женщина отодвинулась на край дивана, не глядя на Бабушкина.

– Успокойтесь, Павел! – велел я и, обращаясь к лже-Капустиной, спросил: – А почему Бабушкин зовёт вас Эльзой? Мне вы представились Натальей.

– А почему я должна открывать своё имя случайному любовнику? – произнесла женщина, пожимая плечами. – Представьте себе, я в юности увлекалась немецкой романтической литературой. И в отношениях с Бабушкиным решила взять псевдоним – вспомнила вдруг имя одной из героинь…

– Браво! – тихо оценил Подшибякин, однако я остановил его жестом.

– Ну, допустим… А немецкие романтики не писали, что женщине хвататься за оружие нехорошо? Кстати, откуда оно у вас?

– А, это… Револьвер мне подарил покойный Андрей. Он был такой заботливый! – Голубые глаза подёрнулись влагой. – Пусть, говорит, будет на всякий случай, мало ли. Мол, одинокая женщина должна защитить себя в любой ситуации. Я, кстати, приняла вас за грабителей, перепугалась. Уж и не помню, как револьвер в руке оказался…

Я наклонил голову.

– Снимаю шляпу, Наталья Фёдоровна! То есть, резюмируя, вы утверждаете, что поручик Бабушкин вам никто? И кроме интимных отношений вас ничего не связывает?

– Ну конечно! – воскликнула лже-Капустина. – Да, это моя ошибка – надеюсь, простительная для женщины, не так ли? Но я ведь заплатила за неё только что пережитым страхом! И потом, я же не знала, что он в чём-то виноват перед законом, – добавила она с милой улыбкой.

Смотреть на Бабушкина было тяжко. Казалось, он спит и видит кошмар, и никак не в силах проснуться.

– Как ты можешь, Эльза! – шептал он потерянно. – После всего что было, после всех клятв… Ты же обещала, что потом, после всего, мы уедем и поженимся, у нас родятся дети… Говорила, что любишь!..

– Ну, мало ли что скажешь в постели, – отрезала Наталья-Эльза. – Кто же виноват, что ты такой доверчивый и всё принял всерьёз. Прости, конечно…

Бабушкин беззвучно заплакал. Он весь обмяк, он был сломлен, и не верилось, что всего четверть часа назад он дрался за эту женщину, как лев.

– Вот вам и весь сказ, Павел, – сказал я, с отвращением глядя на лже-Капустину. – Теперь сами видите, чего сто́ит любовь фройляйн Эльзы и каким петрушкой вы были в её руках. Думайте, думайте, чёрт бы вас побрал!

Женщина посмотрела на меня с мольбой.

– Вы