Читать интересную книгу "Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед"

привидение из «Фантасмагории» Льюиса Кэрролла, вероятно, возмутилось бы подобной фамильярности. «Странные истории» звучат на охотничьем празднике в загородном доме – уютный и веселый фон для рассказов о привидениях. Седой одноглазый джентльмен, у которого «полголовы обветшало, так что напоминало крыло запертого дома, населенного призраками», начинает со старинной истории о привидении, которое заламывая руки врывается в комнату. Позже его опознают по сходству с родовым портретом в галерее – так же, как Даму в старинном платье у Скотта. «Знающий» джентльмен рассказывает о портрете, который тревожно подмигивает, и тут же разъясняет феномен: в полотне проделан глазок, через который наблюдает вор. «Лихой драгун» – буйный, разудалый кошмар, где мебель пляшет под музыку мехов, на которых играет странный музыкант в длинном фланелевом халате и ночном колпаке. Совсем иначе звучат «Приключения немецкого студента»; здесь Ирвинг достигает подлинного ужаса. Студент влюбляется в женщину, сотканную из его снов. Однажды ночью он выручает ее из беды на парижских улицах, привозит домой, а наутро обнаруживает ее труп. Полицейский сообщает, что женщину накануне гильотинировали; истина становится очевидной, когда студент разматывает повязку и голова падает на пол. Юноша теряет рассудок, терзаясь мыслью, что злой дух оживил мертвое тело, чтобы пленить его. На следующий день хозяин читает гостям рукопись, доверенную ему молодым итальянцем вместе с некой картиной. Тот, по-видимому, учился живописи у монаха, который в качестве покаяния создавал картины и восковые фигуры, воплощавшие смерть и тление (мотив, напоминающий о черной вуали в «Удольфских тайнах»). Потом итальянец влюбился в свою модель Бьянку, но пока он был в отъезде, та вышла замуж за его друга Филиппо. Охваченный ревностью, юноша убивает соперника – и призрак убитого неотступно преследует его. Ирвинг, впрочем, не задерживается надолго в атмосфере ужаса – он быстро снимает напряжение, возвращая повествование к обыденной жизни: хозяин обещает показать гостям картину итальянца, якобы производящую неизгладимое впечатление. Каждый заявляет, что глубоко тронут увиденным, – пока хозяин не признается: он слишком уважает чувства молодого итальянца, чтобы открыть им подлинное изображение. На этом моменте разочарования цикл завершается. Название «Рассказы путешественника» отражает настрой, в котором Ирвинг создавал эти истории: он относился к ним как к удивительным приключениям барона Мюнхгаузена – с долей здорового скепсиса, подобно рецептам доктора Мэриголда.

Идея сочетать легкомыслие с ужасом, возможно, заимствованная из немецкой традиции, была очень популярна в Англии и Франции того времени. В схожем духе написаны «Красная гостиница» и «Эликсир долголетия» Бальзака.

Не всегда тот, кто смел и отважен, стремится обитать средь «духов, нам кивающих из тьмы, средь голосов незримых, нас зовущих»[253]. Порой душа, «которой провожатым служит разум», кого сверхъестественные ужасы способны «лишь растревожить, но не устрашить», испытывает своеобразную меланхолическую радость, увлекая менее стойких в призрачные руины – чтобы понаблюдать, как трепещут их, казалось бы, крепкие нервы. Бывает и так, что человек вовсе не стремится никого пугать, однако невольно оказывается во власти потусторонних сил: серые призраки тихо прокрадываются в его воображение. Именно так произошло с Натаниэлем Готорном. С печалью он говорит, что «нарядные фантазии обращаются в призрачные подобия самих себя в черных одеждах». Он мечтал создать «солнечную» книгу, но судьба распорядилась иначе: ему суждено было жить в сумраке, преследуемом призраками и «темными идеями». В отличие от Льюиса и Мэтьюрина, Готорн творит свои повести об ужасе сдержанно и словно бы против воли – без буйства и бесстыдной дерзости, присущей его предшественникам.

Природная сдержанность и застенчивость словно наложили на Готорна незримое заклятие, обрекая его на некоторую отстраненность от жизни. Сам писатель отчетливо понимал, насколько эта отчужденность от людей сковывает его творческий потенциал и ограничивает его художественное мастерство.

Размышляя о сборнике «Дважды рассказанные истории», Готорн сожалеет:

Они словно бледные цветы, распустившиеся в чересчур глубокой тени. Вместо подлинной страсти – сентиментальность, и даже там, где автор стремится изобразить реальную жизнь, перед читателем аллегория, не всегда облеченная в столь живые осязаемые формы, чтобы ее можно было принять без внутреннего содрогания. Авторская манера – вследствие ли недостаточной силы или непоколебимой сдержанности – слишком укрощенная, прирученная. Чтобы по-настоящему разглядеть эту книгу, ее нужно читать в тех же ясных глубоких сумерках, в которых она была написана. Если же раскрыть ее под ярким солнцем, она покажется не более чем томом с пустыми страницами.

В «Записной книжке» (1840) он откровенно признается:

Прежде я полагал, что способен постичь все страсти, все оттенки чувств и состояний души и разума. Но сколь ничтожны были мои познания! В действительности мы лишь тени, лишенные подлинной жизни. И то, что нам представляется самым реальным, – всего лишь тончайшая тень сновидения… пока не затронет сердце.

Независимо от того, погружается Готорн в лабиринты собственного воображения или наблюдает за мимолетными внешними образами, он неизменно дольше пребывает в тени, нежели на свету. При этом по натуре он отнюдь не был угрюмым, мрачным или разочарованным, вынужденным в одиночестве предаваться горестным размышлениям из-за пережитой утраты или подавленных чувств. Скорее, некое необъяснимое, но непреодолимое влечение неизменно притягивало его к сумрачным, меланхоличным образам. В изысканных исполненных тоскливого очарования словах, которыми Готорн оценивает собственное творчество и характер, явственно проступает невозможность принудить свой своенравный гений к иному пути. Его воображение с упорным, почти навязчивым любопытством вращается вокруг пугающих, фантасмагорических сюжетов: «Старое зеркало. Кто-то откроет тайну, позволяющую оживить запечатленные в нем образы, вновь заставив их скользить по зеркальной глади», – этот тонкий намек мастерски вплетен в рассказ о старой Эстер Дадли в «Легендах губернаторского дома». Или: «Страшная тайна, которую предстоит открыть людям с разными характерами – кто-то из них серьезен, кто-то весел. И каждый в силу особенностей своего нрава по-своему утратит рассудок под ее гнетущим воздействием» – идея, переосмысленная и воплощенная в «Мраморном фавне», прослеживается уже здесь. «Ледяная рука, которую люди навсегда запоминают, едва прикоснувшись к ней», дарована Вечному жиду, владельцу удивительного «Собрания знатока». Среди сокровищ коллекции – перо, обагренное кровью, которым доктор Фауст подписал свой контракт; тень Петера Шлемиля; эликсир жизни; философский камень. В сумеречных глубинах воображения Готорна мелькнул, однако так и не обрел окончательной формы и образ вампира:

Истории о том, как некий человек появляется в обществе, как его замечают в разных обстоятельствах в кругу избранных; однако в финале, занявшись поисками этого человека, рассказчик обнаруживает лишь его заброшенную могилу с покрытым мхом надгробием.

Учитывая, как много притягательных замыслов роилось в его воображении, вполне объяснимо, что Готорн увлекался мечтой о многократно продленной человеческой жизни. Такая возможность дала бы ему шанс воплотить в словах куда больше тех «образов, что преследуют дикие уголки воображения».

В «Дважды рассказанных историях»