Читать интересную книгу "Не мирный атом - Роман Смирнов"

Токио считали лица — своё лицо перед народом, перед Императором, перед союзником в далёком Берлине, который второй год отсиживался за чужими спинами и не желал воевать с Америкой. Для тех, кто считает лица, одна громкая победа стоит десяти тихих поражений. Из этой ночи в Токио сделают знамя. Скажут: вот, мы переломили, мы бьём американца на море, чаша качнулась обратно. И понесут это знамя в Берлин — трясти им перед носом у осторожного фельдмаршала, который правит Германией: смотри, союзник, мы своё делаем кровью, а ты? Где твой удар по Америке? Где твой долг?

Оно опустил бинокль. Море светлело, обломки качались на зыби, и от пролива тянуло гарью и нефтью. Он сделал своё дело — дело моряка, чистое, насколько бывает чистым убийство в море. Что из этого дела сделают политики за пять тысяч километров отсюда, в каменных кабинетах, было уже не его заботой.

Он отдал приказ ложиться на обратный курс, к Труку, к лагуне, к шкатулке.

Самый большой корабль в истории человечества развернулся в рассветной воде, невредимый и страшный, и пошёл обратно — спать дальше свою войну, которую он выиграл этой ночью и проиграл вместе со всей страной, ничего в проигрыше не изменив, кроме одного: теперь у Токио был повод. И этот повод поплывёт в Берлин.

Глава 24

Союзник

Японского посла Бек принял в малом кабинете, не в парадном, и это была первая из тех мелких невежливостей, которыми государства говорят друг другу больше, чем нотами.

Парадный кабинет, бывший гитлеровский, Бек не любил и держал для церемоний — для верительных грамот, для фотографов, для тех случаев, когда важно не содержание разговора, а его декорация. Малый кабинет означал дело. Но дело можно вести по-разному, и Бек, назначив генералу Осиме малый кабинет, тем самым тонко понизил уровень встречи: не торжественный приём союзного посла, а рабочий разговор, один из дюжины за день. Осима, человек умный и прослуживший в Берлине годы, понял это в первую же секунду и не подал виду, что понял. Он был слишком хороший дипломат, чтобы обижаться на грамматику дверей.

Они знали друг друга давно. Осима был германофил, искренний, не по должности, — он любил эту страну той прямой и наивной любовью, какой иногда любит чужбину человек, разочарованный в родине, и эта любовь делала его в Берлине почти своим. Он говорил по-немецки чисто, понимал немецкие шутки, знал немецкое вино. При Гитлере он был вхож всюду, друг фюрера, желанный гость в ставке. При Беке его принимали по-прежнему любезно, но что-то неуловимо переменилось — как меняется дом, когда в нём сменился хозяин: те же стены, та же мебель, а воздух другой. Гитлер был союзником по крови, по безумию, по общей ставке ва-банк. Бек был союзником по расчёту, и расчёт этот, как чувствовал Осима, день ото дня всё меньше включал в себя Японию.

— Господин фельдмаршал, — начал Осима, когда отзвучали положенные любезности о здоровье и погоде, — я пришёл с доброй вестью и с просьбой. Сначала весть.

— Я слушаю с удовольствием, — сказал Бек. — Доброй вести в наше время хватает на неделю разговоров.

Осима позволил себе сдержанную улыбку человека, которому есть чем гордиться.

— Императорский флот одержал крупную победу. В водах Соломоновых островов наши корабли в ночном бою уничтожили американское соединение — крейсера, эсминцы, полностью. Наши потери ничтожны. Американцы, привыкшие хозяйничать в тех водах по ночам, понесли тяжёлый удар и отступили. — Он сделал паузу, чтобы цифры и имена осели. — Это не случайная стычка, господин фельдмаршал. Это перелом. Мы показали, что владеем ночным морем, что их превосходство не абсолютно, что и на нынешнем этапе войны Япония способна бить врага и побеждать. Токио ликует. Народ воспрял. Императорский флот доказал, что чаша весов ещё качается.

Бек слушал внимательно, с тем выражением доброжелательного интереса, которое у него ничего не означало, потому что он держал его наготове для любых известий — добрых и дурных, чужих побед и чужих поражений. Он умел слушать так, что говоривший чувствовал себя понятым, не получив при этом ни единого определённого слова в ответ.

— Поздравляю Японию, — сказал он, когда Осима кончил. — Искренне. Хорошая новость, и я рад за ваш флот, который её заслужил. Передайте Токио моё восхищение мужеством ваших моряков.

И замолчал, оставив паузу пустой, чтобы Осима сам шагнул в неё со своей просьбой. Это был старый приём Бека — не подхватывать чужую мысль, а заставлять собеседника тащить её до конца самому, обнажая её вес. Чем тяжелее просьба, тем труднее её договаривать в тишине, и многие, дойдя до сути, сами смягчали то, с чем пришли. Осима этот приём знал и всё же не мог обойти — просьба была не его, она была из Токио, и договорить её он был обязан.

— Господин фельдмаршал, — сказал он, и голос его стал суше, официальнее, — теперь просьба. Вернее, не просьба. Напоминание о долге, который связывает наши державы.

— Я слушаю, — повторил Бек тем же ровным тоном.

— Тройственный пакт. — Осима произнёс эти два слова и дал им повисеть. — Япония второй год несёт на себе всю тяжесть войны с Соединёнными Штатами. Одна. Мы сковываем американский флот, американскую промышленность, американскую армию на Тихом океане — те силы, которые иначе обрушились бы на Европу. Мы платим за это кровью, господин фельдмаршал, большой кровью. И мы вправе спросить: где наш союзник? Где Германия? По букве и духу пакта нападение на одного из участников есть дело всех троих. Соединённые Штаты — враг Японии. По договору они враг и Германии. Но Германия не объявила Америке войну. Германия торгует с нейтралами, бережёт силы, ведёт свою войну на западе и востоке — а с Америкой не воюет. Токио более не может молчать об этом. Токио спрашивает прямо: когда Германия выполнит свой союзнический долг и объявит войну Соединённым Штатам?

Вот оно. Бек выслушал это, не изменив лица, хотя ждал именно этого с той минуты, как ему доложили о просьбе аудиенции, — да что там, ждал не первый месяц. Победа «Ямато» была лишь поводом, удобным предлогом; требование зрело давно и должно было прозвучать рано или поздно. Оно и прозвучало. И теперь надо было отвечать — так, чтобы не сказать ни «да», ни «нет», потому что «да» было гибелью, а «нет» — разрывом с единственным крупным союзником, оставшимся у Германии.

Он не ответил сразу. Он встал, прошёл к окну — медленно, давая себе те несколько