Читать интересную книгу "Вечная философия - Олдос Хаксли"

кардинал Берюль, «ничто, Богом окруженное, в Боге нуждающееся, способное обрести Бога и преисполниться Им, если того пожелает».

Христианская простота, о которой пишут Гру и Фенелон, тождественна той добродетели, вызывавшей восхищение у Лао-цзы и его последователей. По мнению этих китайских мудрецов, все личные грехи и все пороки общества объясняются тем фактом, что люди отделили себя от божественного источника и живут в соответствии с собственной волей и представлениями, не сообразуясь с Дао (Великим Путем, Логосом, Природой Вещей), который проявляется на каждом плане бытия, от физического – и далее, через животный и умственный – до духовного. Просветление случается, когда мы отказываемся от своеволия и покорно следуем Дао, как во внешнем мире, так и внутри наших тела, разума и духа. Иногда философы-даосы словно верят в «благородного дикаря» Руссо[286], но, будучи китайцами и потому заботясь больше о конкретных, практических делах, а не об умозрительных спекуляциях, тяготеют к рассуждениям о способах, какими правители могут снизить уровень сложность цивилизации и уберечь своих подданных от разлагающего воздействия мыслей, чувств и поступков, порожденных человеком и, следовательно, уводящих от Дао. Но правители, на которых возлагается опека народных масс, сами должны быть мудрецами; чтобы стать мудрецом, человек должен избавиться от всех условностей, сковывающих «невозрожденного» взрослого, и снова стать ребенком. Истинно жив только тот, кто податлив и покорен; всех победит и переживет то, что ко всему приспосабливается, что ищет самое незаметное место – не твердую скалу, а воду, размывающую склоны извечных холмов. Простота и непосредственность идеального мудреца суть плоды укрощения страстей – укрощения воли и, посредством сосредоточенности и медитации, укрощения разума. Лишь крайне дисциплинированный художник способен воспроизвести на более высоком уровне рисунок ребенка, впервые взявшего в руки кисть. Нет ничего сложнее простоты.

– Постись, и я скажу тебе, – отвечал Конфуций. – Действовать по собственному разумению – не слишком ли это легко? А тот, кто предпочитает легкие пути, не узреет Небесного сияния.

– Я из бедной семьи и вот уже несколько месяцев не пил вина и не ел мяса. Можно ли считать, что я постился?

– Так постятся перед торжественным жертвоприношением, я же говорю о посте сердца.

– Осмелюсь спросить, что такое пост сердца?

– Сделай единой свою волю: не слушай ушами, а слушай сердцем, не слушай сердцем, а слушай духовными токами. В слухе остановись на том, что слышишь, в сознании остановись на том, о чем думается. Пусть жизненный дух в тебе пребудет пуст и будет непроизвольно откликаться внешним вещам. Путь сходится в пустоте. Пустота и есть пост сердца. <…>

– Вот что я тебе скажу: войди в его ограду и гуляй в ней свободно, но не забивай себе голову мыслями о славе. Когда тебя слушают, пой свою песню, когда тебя не слушают, умолкни. Для тебя не должно быть внутренних покоев и простора вовне. Остановись на неизбежном и в этом обрети свой единый дом. Тогда ты будешь близок к правде. Легко ходить, не оставляя следов. Трудно ходить, не касаясь земли. Деяниям людей легко подражать, свершениям Неба подражать трудно… Вглядись же в тот сокровенный чертог: из пустой залы исходит ослепительный свет. Удачу приносит прекращение прекращения. Пока же ты не придешь к этому концу, ты будешь мчаться галопом, даже восседая неподвижно… Вот что такое превращение всей тьмы вещей.

Чжуан-цзы

В этом отношении укрощение страстей может трактоваться как процесс познания, в ходе которого мы учимся наконец-то реагировать на события естественно – в соответствии с Дао, Таковостью, Божьей волей. Те, кто принудил себя покориться божественной Природе Вещей; те, кто откликается на обстоятельства не с упоением или отвращением, а с любовью, которая позволяет непосредственно делать то, что нравится; те, кто имеет все основания утверждать: «Не я, но Бог во мне», – такие мужчины и женщины сравниваются приверженцами Вечной Философии с детьми, дураками, простаками и даже, как в нижеследующем отрывке, с пьяницами.

Вот и пьяный, упавший с повозки, может удариться сильно, а до смерти не убьется. Тело у него такое же, как у других, а ушибется он по-особому – ведь дух его целостен. Он не знал, что едет в повозке, и не знал, что свалился с нее, мечты о жизни и страх смерти не гнездились в его груди, и вот он, столкнувшись с каким-либо предметом, не ведает страха. Если человек может стать таким целостным от вина, то насколько же целостнее может он стать благодаря Небу?

Чжуан-цзы

Долгим путем послушания и тяжкого труда – никак иначе – художник может прийти к невынужденной непосредственности и подлинному мастерству. Зная, что он никогда не сможет ничего создать сам по себе (так сказать, с использованием верхних слоев своего индивидуального сознания), он покорно подчиняется воздействию «вдохновения»; сознавая же, что материал, с которым он работает, обладает собственной природой, которую нельзя игнорировать или насиловать, он превращается в терпеливого служку и тем самым достигает полной свободы выражения. Но жизнь – тоже искусство, и человек, желающий стать подлинным мастером, должен следовать тем же процедурам, посредством которых живописец, скульптор или любой другой художник приходит к совершенству в избранной области.

Повар Дин разделывал бычьи туши для царя Вэнь-хоя. Взмахнет рукой, навалится плечом, подопрет коленом, притопнет ногой, и вот: вжик! бах! Сверкающий нож словно пляшет в воздухе – то в такт мелодии «Тутовая роща», то в ритме песен Цзиншоу.

– Прекрасно! – воскликнул царь Вэнь-хой. – Сколь высоко твое искусство, повар!

Отложив нож, повар Дин сказал в ответ: «Ваш слуга любит Путь, а он выше обыкновенного мастерства. Поначалу, когда я занялся разделкой туш, я видел перед собой только туши быков, но минуло три года – и я уже не видел их перед собой! Теперь я не смотрю глазами, а полагаюсь на осязание духа, я перестал воспринимать органами чувств и даю претвориться во мне духовному желанию. Вверяясь Небесному порядку, я веду нож через главные сочленения, непроизвольно проникаю во внутренние пустоты, следуя лишь непреложному, и потому никогда не наталкиваюсь на мышцы или сухожилия, не говоря уже о костях. Хороший повар меняет свой нож раз в год – потому что он режет. Обыкновенный повар меняет свой нож раз в месяц – потому что он рубит. А я пользуюсь своим ножом уже девятнадцать лет, разделал им несколько тысяч туш, а нож все еще выглядит таким, словно он только что сошел с точильного камня. Ведь в сочленениях туши всегда есть промежуток, а лезвие моего ножа