Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

хрустнула, но ломать ее дальше на колене не стоит: сама переломится — всему есть срок.

— Извольте противостоять, — неопределенно ответил князь.

— Князь, — начал Дремлюга дружелюбно, — вы слишком горячий сторонник манифеста от семнадцатого октября, но там ничего не сказано, что право частной собственности в России отменяется. Однако оно уже подорвано в нашей губернии… вот такими бомбами! — Дремлюга положил перед губернатором красивую жестянку из-под монпансье. — Обывателю угрожают, требуя, чтобы принес деньги. Столько-то и туда-то! В случае отказа — рвут. И уже немало раненых; дети и женщины страдают первыми. Неповинные душеньки, ваше сиятельство!

— А куда смотрит полиция? — спросил Мышецкий рассеянно.

— Князь! Не вы ли заменили полицию милицией?..

— Однако этим должна заняться именно полиция.

— Но она же разоружена, князь.

— Кем?

— Милицией!

— Ну, пусть тогда вмешается милиция.

— Но милиция, князь, ни мне, ни вам не подчиняется…

Получался заколдованный круг, из которого, кажется, никогда не выбраться. Сергей Яковлевич был столь зол на себя и на всех, что, забыв о страхе, перекинул бомбу на колени жандарма:

— Держите! Зачем она мне?

— Осторожнее, князь, — побледнел Дремлюга, — она щелкает.

— Не все ли равно, когда взлететь… Блажен, кто вовремя уходит. И еще раз говорю: блажен, кто вовремя уходит. Вот я не сумел уйти вовремя… Хорошо, Антон Петрович, я обо всем подумаю. Кто последний в Уренске получил угрозу?

— Троицын, а Веденяпина уже вычистили, как и прочих.

— По скольку берут эксы в один раз?

— Разно: от пятисот и выше. Меньше дадут — не обидятся…

— Мы запутались, — вдруг сказал Мышецкий, — мы запутались, блуждая между разбоем и расколом… Впрочем, капитан, это к вам не относится. Это касается только нас — князей Мышецких!

Между тем Савва Борисяк после разговора с губернатором вернулся в Совет, который теперь, не имея своего угла в Народном доме, собирался на частных квартирах. Сейчас — у Казимира…

— Ну, что, Савва? — спросил его Казимир в сенях.

— Неважно, — угрюмо ответил Борисяк.

— Князь?

— Он…

Казимир поскреб пальцами небритую щеку, сказал:

— Помнишь наш первый разговор в Запереченске? Я тогда…

— Погоди, — перебил его Савва. — Ты думаешь, Казя, и после революции таких Мышецких не будет? А куда они денутся? Всех не перевешаешь. Будут! Будут… их надо учитывать тоже. Мир не состоит из одних большевиков.

— А — смысл? — спросил Казимир.

— Наш воевода так часто говорит о том, что верит манифесту царя, что я стал уже сомневаться — верит ли? Еще неизвестно, куда повернет князь от манифеста: влево или вправо? Не пойму я его теперь: вроде бы — кадет, а вроде бы непохоже.

— Скорее — октябрист, — намекнул Казимир.

— Нет. Эти готовы кровью затопить Россию, а наш крови сторонится. Случайно вот убили технолога возле гимназии, так он даже и вспомнить об этом боится…

Собрались члены Совета, пришел и Ениколопов, блистая золоченым набалдашником трости. Сложные отношения были у Борисяка с этим господином: Боря Потоцкий рассказывал все, про Запереченск тоже не утаил (парень честный). Между Ениколоповым и Саввой Кирилловичем состоялся потом такой разговор:

— Не хватит ли, — сказал Борисяк, — любоваться вам своим отражением в революции, как в зеркале?..

Ениколопов без тени смущения, бравируя хладнокровием, выслушал все угрозы Борисяка и ответил так:

— Пусть рассудит история: кто больше сделал для подрыва проклятого строя — я с бомбами и эксами или вы с речами лубочного зазывалы? Да, я не скрою: наша партия, как и ваша, нуждается в средствах. Только вы, большевики, собираете их по копейке членскими взносами с рабочих, и без того нищих, а мы берем их у самой буржуазии. Вот подите теперь и заявите это в Совете…

С опаской жил Борисяк это время! Его ждала пуля в спину не только от Извекова. И такой Вадим Аркадьевич пустит — не пожалеет. «Ладно, — решил, — к смерти давно готовы…»

— Что в Москве? — начал Борисяк с вопроса. — Москва как?

— Держится.

— Питер?

— Сдает. Там восстания не будет, и — конец стачке!

— Плохо! — вздохнул Борисяк.

— Не надо! — сказала Корево. — Не надо было Москве браться за оружие. Восстание преждевременно. Все, чего мы достигли в стачечном движении, могли бы достичь легально с трибуны думы!

Прапорщик Беллаш схватился за виски:

— Галя! О чем вы говорите?

— Да, — продолжала акушерка. — А забастовку надо сворачивать. Люди голодают… пора думать о детях. Революция кончилась, начинается реакция, и пора говорить о переходе в подполье… Разве я не права?

— Нет, — тихо ответил Борисяк. — Борьба ведется до конца, и нельзя терять мужества. Москва — держится…

— Но горит!

— Но… стреляет, — подхватил Борисяк. — И пусть отпадает вся Россия, но здесь, в нашем Уренске, будет существовать Совет!

Ениколопов внимательно всех выслушал:

— Кстати, товарищи, а кто управляет губернией? Совет или губернатор? Губернатор или Совет?

— А если есть губернатор, — усмехнувшись, сказал Борисяк, — то не нужно никакого Совета… Мы это уже слышали от вас. Совет или партия? Партия или Совет? Может, уже хватит разводить демагогию? Важно одно: Совет существует, а губернатор сам по себе. Революция его не касается, да он и сам не лезет в нее!

— Однако, — возразила Корево, — двоевластие в Уренске вносит разброд в массы трудящихся. Или — или? Что-либо одно…

— Мне губернатор не мешает, — вставил Казимир.