Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

в кабинете, закинул ладони под затылок.

Под стеклами пенсне темнели коричневые от усталости веки глаз, и одно из них тряслось мелким живчиком. За стеной названивал телефон.

— Сами! Сами разбирайтесь, — крикнул он Огурцову. — Я болен…

Допустили до него измученного от беготни Бруно Ивановича.

— Сегодня же, — наказал Мышецкий, — выбросьте из моего дома этих нахлебников Жеребцовых, и пусть убираются к себе в Большие Малинки. Глаза бы мои их не видели… А черкесы сидят уже?

— Как миленькие. Такие-то песни поют — печальные…

— Вот и пусть… А что у вас? Узнали что-нибудь о посылке?

Чиколини слабо улыбнулся из-под обвислых усов:

— Сведал, ваше сиятельство… через почтальона. Посылку эту обнаружили вчера утром в вагоне первого класса, прибывшем из Казани. Ну, естественно, сдали на почту. Вот и получилось, сами видите, князь, нехорошо получилось[288]…

— А ваши техники что-либо выяснили?

— Взрыватель действовал, когда из посылки вынимали содержимое. У нас в лаборатории тоже ведь кумекают. Говорят, что такие взрыватели мастерят в Одессе…

— А граф Коновницын как раз в Одессе, — сказал Мышецкий, — и возглавляет одесских активуев… Впрочем, Бруно Иванович, пусть это вас не касается. Надо вызвать из Казани прокурора по особо важным делам. Наш ворон считает, да и сам, кажется, подвержен влиянию моей сестрицы. Ладно, Бруно Иванович, идите с богом…

Полицмейстер удалился, а Мышецкий снова улегся на диван и крепко спал до самого вечера. Проснувшись, спросил:

— Как господин Попов?

— Жив, — ответил Огурцов, — но в сознание не приходит. Говорят, может контузия головы обернуться на мозг воспалением. Я не стал вас беспокоить, князь, а тут такое дело. Преподлое!

— А что там? — спросонья даже не удивился Мышецкий.

— Да вот и господин Такжин ожидает за дверью…

— Господин Такжин! — крикнул Мышецкий. — Войдите.

Председатель казенной палаты вошел не один — с господином средних лет и отменной выправки, в статском платье, а на пуговках у него было написано «бонжур», как у барского лакея.

— Бланкитов, — назвался он.

— Весьма польщен… Итак, что случилось, господа?

Такжин, волнуясь, сказал, что крестьяне Больших Малинок, пользуясь отсутствием господ и черкесской охраны имения, всем миром вышли на помещичьи поля экономии и…

— Вы не поверите, князь! — закончил Такжин.

— Отчего же? Говорите — поверю на этот раз.

— И начали самовольную запашку помещичьих земель. Ради бога, ваше сиятельство, пока это не перекинулось далее, надобно пресечь самоуправство… Это уже революция!

Мышецкий глянул — хмуро — на Бланкитова:

— А вы что скажете? Революция это или пока нет?

— Права частной собственности никто в России еще не отменял. И вся исполнительная власть на местах, ваше сиятельство, должна стоять на страже этой собственности. На этом основано все!

«Ну, — решил Мышецкий, — это тирада. Пышная и старомодная».

— Вы не только мой чиновник, — повернулся он к Такжину, — но и местный уренский помещик. Ваше беспокойство я понимаю… А кстати, господин Такжин, у вас тоже имеются пустующие поля?

— Всегда в запасе что-то лежит… Под паром, князь!

— Под паром, — задумался Мышецкий. — Так-так, под паром, значит… (Бланкитов скромно кашлянул.) Не кашляйте, — сказал ему князь. — Эксцессов пока в экономии нет?

— Пока нет, — ответил Бланкитов. — Пашут. Под озимые, видно.

— Ну и пусть пашут… Вмешательства властей не требуется, господа! Я знал, что аракчеевщина Жеребцовых чем-либо да обернется. Слава богу, что так, а не иначе… В других губерниях хуже: там жгут, крушат, убивают, сравнивают имения с землей.

— Что вы советуете нам, князь? — вдруг вспылил Такжин.

— А вы как меня спрашиваете? Как помещик или как чиновник?

— Допустим, как… помещик.

— А тогда уступите порыву времени, или время уничтожит ваши усадьбы. Будут просить мужики об аренде — дайте. Не держите земли «под паром». А больше я и сам ничего не знаю. Я… болен, не забывайте, об этом, господа!

Оставшись наедине с Огурцовым, велел послать курьера;

— Пусть явится ко мне… как его? Этот «желтый» есаул…

— Горышин, князь? — подсказал Огурцов.

— Да, есаул Горышин… Побыстрее!

Память стала сдавать. И — висок… Растворил дверцы шкафа, достал из-за регистров бутыль с коньяком. Глотнул прямо из горлышка, словно Огурцов. Крепко, как мужик после сивухи, выдохнул из себя спиртной дух, задвинул дверцы… Скоро на лошади прискакал есаул Горышин — мужик себе на уме, ловко скроенный.

— От вас, есаул, требую следующего, — строго наказал Мышецкий. — Куда бы и кто бы и когда бы ни посылал вашу сотню, вы обязаны испросить разрешения на то непосредственно у меня. Ибо первая ласточка уже чирикнула сегодня под моим окошком, и я знаю: много найдется охотников до ваших нагаек.

— Слушаюсь! Без вас — коней не стронем из казармы.

— Отлично, есаул. Как ваши раненые казаки? Выздоровели?

— Пустое, ваше сиятельство. Так себе… «карамель».

— Не дай-то бог, — ответил Мышецкий, перекрестясь. — Вся Россия, есаул, химию изучает. Я всегда говорил, что кровь разлагает вглубь и вширь. Гимназист уже рвет самоделку под учителем, кухарка под барыней, конторщик под столоначальником.

— Губернатор наш, — сказал Дремлюга, — вроде белой вороны. Сами-то вороны на него как на чудо глядят. А журавли да сороки его в свою стаю не примут. Вот и порхает… под облацы! — Дремлюга зорко посмотрел на сотрудников. — А госпожа Попова, Евдокия Яковлевна, сущая дура… баба! Хоть бы со мной посоветовалась. Разве такие вещи так делаются?.. Ладно, — поднялся капитан, — князь сам по себе, а мы свою ложку имеем…