Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

из рук брандмайора.

— Сядем, — сказал, запыхавшись. — Рад видеть вас, Сана.

Мышецкий и в самом деле был рад этой встрече.

Они сидели за столиком, рвались в небе ракеты-шутихи, плыли яркие ленты, кружилось конфетти. Было как-то молодо и хорошо вокруг. Хотелось беспричинно смеяться и целовать подлых людишек, словно добрых глупых зверей — в усатые сдобные морды…

— Да что приходить-то? — ответила ему Сана. — У вас свои заботы, у нас — свои… Ныне я, Сергей Яковлевич, к делу себя пристегнула. Открыла молочную: мороженое взбиваю, кефиры разные квашу… Заходите ко мне в гости!

— Зайду, — обещал Мышецкий и перехватил ревнивый взгляд брандмайора: у Саны (он заметил это и раньше) была какая-то страсть к пожарным. — А вы, Сана, кажется, ребенка крестили у брандмайора? — спросил Сергей Яковлевич.

— Да, — ответила женщина, сияя глазами; вся она была добротная, чистая, приятная, с большими руками и ногами, сидела на стуле прочно и мелкими глоточками пила малиновый квасок, от которого розовели ее большие сочные губы. — Овдовел он ныне, — заключила Сана, — да только… как же? Я ведь его не то что полюбила, а… так! Женщина я свободная… верно ведь?

Тут к ним подошли благополучные Бобры, и сам Авдий Маркович, ведя на поводу свою Бобриху, начал шпарить по-латыни:

— Омниа винцит амор, эт нос гедамус амори! Вы меня поняли?

— Конечно, — Мышецкий перевел Сане: — «Покоримся и мы любви!»

Мария Игнатьевна одарила Сану великолепной улыбкой.

— Князь, — спросила, — разве вы не всегда свободны?

— Первый вечер сегодня, — тут же солгал ей князь.

— Ах, но заходите же к нам! Мы принимаем у себя каждую пятницу. Говорим, обсуждаем, волнуемся, решаем за всю Россию…

«Господи, — взмолился Мышецкий, — спаси нас и помилуй от такого дома!»

И под столом незаметно нащупал руку Саны, такую вдруг близкую и родную. Однако этот жест не ускользнул от Бобров.

— Как приятно, — заметила Бобриха, — видеть губернатора, общающегося с простым народом! Ах, князь, если бы все были так либеральны, как вы… Как было бы хорошо на Руси!

— Я думаю, — буркнул Мышецкий не совсем вежливо.

Бобр уяснил, что пора ретироваться, и на прощание закатил длинную латинскую фразу, которая чем-то не понравилась Сане.

— Что сказал этот пыжик? — спросила Сана с подозрением.

— Он сказал, что мужчина наедине с женщиной не станет читать «Отче наш»… Только и всего, Сана!

— Про меня, — ответила женщина, — и так черт знает что говорят. Будто я виновна в вашем разрыве с Алисой Готлибовной. Будто потому и лавку открыла, что задарили вы меня. Теперь, конечно же, брандмайору… что скажу? Вот и Конкордия Ивановна сбежала, и это в мою сторону поворачивают…

— Глу-по-сти, — ответил Мышецкий. — Ничего не надо бояться. Это очень хорошо, что ни я, ни ты, милая Сана, ни разу не посмотрели друг на друга иначе… Так и останется все! Пойдем теперь, я вижу, что твой брандмайор заждался тебя…

Он даже извинился перед пожарным, что нечаянно заговорился с Саной, и брандмайор, снова счастливый, завертел толстуху в модном «шерлокинете».

Князь подозвал коляску, сел.

— Домой, — сказал и поехал домой…

А дом у него теперь большой — влахопуловский.

В два этажа, большой сад, сбегающий к реке Уренке, трещит по ночам петушок флюгера, и личная стража — два линейных астраханских казака, денно и нощно дежурящих внизу дома. Даже попугай Влахопулова, которого покойник носил на пальце, тоже достался Мышецкому в придачу ко всей Уренской губернии. Летал теперь по комнатам, всегда сердитый…

В приемной лакей принял с плеч губернатора пыльный сюртук, подал халат и домашние туфли. Сергей Яковлевич равнодушно (он многое стал делать равнодушно) перебрал на подносе свежую почту.

— Читать не буду, — сказал князь. — Завтра…

Вдали еще гремела музыка, с треском рвались в небе шутихи. Веселье было в разгаре, а он не знал, куда деть себя в этом громадном пустом здании, чем заняться, к чему приложить руки. Полистал календарь: хотел выбрать день для поездки в Большие Малинки — к этим… к Жеребцовым! Подумал о мужиках — они ему понравились: обстоятельные. Знают, чего можно просить у губернатора и чего нельзя. Это — хорошо. И он, конечно, сделает для них все возможное. А невозможное делать не станет. И это уже, конечно, нехорошо, но… «Бог с ними!»

— Николас! — позвал князь лакея. — Зажгите же свечи.

— Я жду электричества, ваше сиятельство.

— Ну, ладно. Как хотите. Я вздремну…

И — вздремнул. Но, пробудясь, увидел входящего капитана Доемлюгу — тихонького, вежливого, добропорядочного. Разговор между ними, как и следовало ожидать, начался со взаимных колкостей, — они расправлялись еще за старое.

— Не могу ли я, — спросил Мышецкий, — знать, где погребен человек, о котором я всегда так искренне заботился?

— Кобзев-то?.. Так он зарыт по положению. Креста на могилу не пожелал, а мавзолей ему мы, князь, сооружать не стали!

— Что значит — по положению, капитан?

— А вот так… — И капитан показал рукою ровное место.

Помолчали. Неприязнь одного к другому грозила затянуть обоих в стародавнюю склоку, а это было опасно для спокойствия Уренской губернии, и жандарм первым решил выгребать наверх.

— Ваше сиятельство, — сказал со всей любезностью, — терпите же вы городового на углу? Так привыкните и к моей особе: служить нам вместе! И поверьте, что я к вам с открытым сердцем. Знайте же, ваше сиятельство: капитану Дремлюге ничего не надо — только бы Россия была счастлива! Вот как он глядит…

Сергей Яковлевич с трудом погасил улыбку. Спросил:

— Кадавр преосвященного уже вывезли из Уренска?