Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

пролетке по дороге в цирк. Совсем недавно, на этих днях — перед той постыдной облавой, его позором и срамом…

— Отстаньте от меня! — закричал Сергей Яковлевич в неуемном бешенстве. — Я уже не губернатор! Что вам от меня надобно?

Незнакомец спокойно поставил перед собой чемоданчик, и котелок на его голове вдруг сам собою подскочил над румяной плешью.

— Видите ли, я… клоун, — ответил он, шепелявя. — Вернее, если вы не губернатор, то и я не клоун. Вы же сами, сударь, и изгнали меня из губернии… Не так ли?

«О ужас…»

В пустом вагоне — два человека. Клоун и губернатор.

Сначала губернатор изгнал из губернии клоуна, а теперь и самого губернатора изгнали…

«Как клоуна… как клоуна…» — мучительно переживал Мышецкий, и тело его, большое и сытое, становилось от стыда сугорбым и жалким…

Поезд, наконец, отошел от перрона. Плавно разъехались стрелки перед паровозом, освобождая дорогу на далекий и чиновный север России.

Глухая острожная стена бежала и бежала за окном вагона, дымно пыхнули растворенные арки депо. И вот уже оно — Свищево поле, будь оно трижды проклято!

Но что это? Бродят какие-то тени возле могил и бараков. Неужели опять собираются люди, вяжут возы, пеленают детей, чтобы двинуться дальше?..

От земли к земле, от земли к земле.

Мышецкий опустил раму окна, посмотрел назад. Вдалеке оставался Уренск, рассыпавший тусклые огоньки по овражинам. Но вот прояснело небо над городом — рассыпались яркие звезды и потекли вниз, неслышно сгорая.

Жгли фейерверк!

«Где же это? — подумал он и наконец догадался: — Наверное, в «Аквариуме»…»

Бежали притемненные поля. Думалось хорошо и ясно.

Что он сделал за это время? Ничего…

Нет, он не хотел, видит бог, как не хотел, но получилась глупость. Глупость и пошлость.

Кого же обогатил он? Конкордию Ивановну — султана Самсырбая — архиепископа Мелхисидека — чиновника Паскаля — и даже фон Гувениусы, мерзавцы, и те набили себе брюшко.

Думать так думать. Пока думается. Вот так: хорошо и ясно. До конца думать!

Мужикам-то ведь он ничего его не дал. Вот разве что по куску земли, которую не сегодня, так завтра выдернут у них из-под ног решением сената! И как были они нищими — так нищими и остались.

Зато он имел власть. Много власти…

На горизонте — там, где пропал в потемках Уренск, — еще догорали звезды фейерверка. Кто-то пировал в уренской берлоге, хвастал, рассуждал, прикидывал. И, наверное, Конкордия Ивановна спешит сейчас по темным улицам — заплетает паутину.

— Черт с вами, — сказал Мышецкий. — Живите без меня, господа…

Первая остановка от Уренска, и он узнал ее: шелестят голые прутья акаций, тот же самый «холерный» мужик продает колбасу, стоя на перроне.

— А ты, брат, все здесь?

— Я-то? А што мне…

Поезд плавно тронулся. Мышецкий захлопнул окно. И замелькала перед ним Россия — как бесконечное Свищево поле.

Пни, кресты, пески, буераки, церквушки.

Доколе же?..

Книга II. БЕЛАЯ ВОРОНА

Вместо пролога

БОЛЬШОЙ РАЗЪЕЗД ПЕТЕРБУРГА

С самой Пасхи и до глубокой осени Санкт-Петербург вроде забыт и покинут. Окна в домах столицы густо затерты мелом — все, кроме прислуги, давно на дачах. В пустых старинных квартирах (теплых зимой и прохладных летом) покоятся под чехлами, смазанные луком, драгоценные полотна. В яркой синьке лежат до приезда хозяев горки фамильного хрусталя, а уютная мебель затянута полосатым тиком.

По вечерам еще шумят музыкой Острова, Озерки да «Минерашки». А на фешенебельном зигзаге Большой Морской, Невского и Литейного рано тишает. Проходит городовой (бляха № 412) и говорит дворнику (бляха № 1034):

— А что, Лукич? Вишь ты, Игнатьевна, как лавку закрывала, так мне языка копченого сунула. Почитай, с фунт потянет! Нешто дадим закуске пропасть?

— Эва! — отвечает ему дворник. — С чего бы это?..

Лукич ступает неслышно, яко тать в полуночи, — на ногах его валенки, которые ежегодно валял ему кум в деревне. А теперь вот кум утонул в реке по пьяному делу, и оттого Лукичу грустно: «Таких боле никто не сваляет». Рядом с ним, неся копченый язык, шествует его старый друг и сподвижник — городовой; звончайше цокают по каменюгам подковы его громадных сапог, выданных на верную службу отечеству.

Вот и питейное, куда пускают в поздний час лишь служителей порядка и спокойствия. Закуска и табачок-то у них свои, а горячительное ставят бесплатно: «Хошь залейся! Потому как начальство. Мы ведь не звери — все понимаем!» И плавно текут под водку чудные разговоры мемуарного характера:

— Я ему и говорю: нешто можно? А он мне — в глаз! Ну, туточки я закон вспомянул, медаль нацепил… Вот эту. Не, у меня другая есть! Другую медаль нацепил и кэ-э-эк врежу ему по циферблату! С медалью-то…

— Ого-го-го! Ты мастак… А ён-то што? Ён-то?

— Не вру: только стрелки посыпались. Теперича, говорю, тебя, милый друг, никакой часовщик собирать не возьмется. А коли станешь приставу жалиться, так я тебя в протокол запихачу. Вот ты сиди там и на закон с уваженьем поглядывай… Рази не прав?

— Золотые слова твои, Лукич, — произносит владелец питейного. — Закон — это, можно сказать, все. Да и что бы мы без закона делали? Посудите сами.

— Спились бы! — отвечает городовой. — Ну, спасибочко за компанию,