Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

— С чего же начнете, господа? — спросил Мышецкий.

— Как ни странно, князь, с выдвижения требования о закрытии публичных домов.

— Не всех, конечно! — добавил Аристид Карпович.

— И части кабаков, — продолжал Штромберг.

Сергей Яковлевич недоверчиво хмыкнул:

— Занятно! Хотя… Да, в этом что-то прощупывается!

Сущев-Ракуса, просияв, подлил ему вина:

— Пейте, князь. Это еще не все… Штромберг, расскажите о читальнях для рабочих.

Штромберг охотно рассказал:

— Рабочих надо сомкнуть вокруг общества трезвости. Создать в городе чайные, проводить лекции в нужном нам духе. Маркса мы подменим Струве, и от «Капитала» один переплет останется… Мы откроем глаза народу, что если враг и существует, то это — стяжатели-капиталисты, пьющие кровь из груди рабочего!

Палец жандарма снова гордо реял над закусками.

— Но, — сказал Сущев-Ракуса, — ни в коем случае не правительство. Князь, обратите на это особое внимание. Как облеченный доверием власти, вы…

— Я понимаю, — кивнул Мышецкий согласно.

— Спокойствие Уренской губернии будет обеспечено изнутри, — внушительно заключил полковник. — И ваше губернаторство воссияет! Воссияет, — повторил жандарм упоенно.

Сергей Яковлевич размашисто отодвинул от себя тарелки, лег локтями на стол.

— Вы, кажется, опьянели, князь?

— Нет, полковник.

— Ну, так скажите — что вы думаете?

— В основе я согласен. Кое-что мне просто нравится в этом. Читальни, чайные, закрытие кабаков… Хорошо! Я всегда был врагом спаивания народа. Я писал об удешевлении чая…

Штромберг невольно подался вперед, ища одобрения:

— Я знал, мы знали, мы не сомневались, что вы поддержите нас, князь!

— Но… — Мышецкий пошевелил перед собой пальцами. — Пока вам удалось, господа, вовлечь в свое экономическое движение только кожевников и мясников. Люди эти по своему духу чем-то перекликаются с теми бугаями, которых возглавляет господин Атрыганьев… Так ведь?

— Предводитель ни при чем. Но Евдокия Яковлевна, — процедил жандарм, — будет предупреждена мною. Никаких эксцессов противу бастующих я ей не позволю…

Имя Додо прозвучало внезапно, как выстрел из-за угла.

— Но… при чем здесь моя сестра? — похолодел Мышецкий. Аристид Карпович не спеша дохрустел огурчик до хвостика и сделал удивленное лицо:

— Неужели вы не знаете, князь, что ваша сестрица оттеснила Бориса Николаевича на задворки? Госпожа Попова настроена более агрессивно в своем патриотизме, что весьма импонирует Уренскому союзу истинно русских людей…

Хмель из головы Мышецкого разом вышибло:

— Вы так думаете? — бормотнул он, становясь жалким.

Штромберг казался равнодушным, но его большой рот растянулся в мстительную улыбку.

— Женщина, — произнес он, — способна возбуждать мужское общество гораздо энергичнее мужчины! В оценке стадной психологии профессор Сигиле отводит ей почетное место…

«А-а… чтоб вы все провалились!» — Сергей Яковлевич решил выпутывать ноги из этого зубатовского болота.

— Но вот… депо? — сказал он, обретая силу. — Там народ грамотный. Что там, господа?

Штромберг посмотрел на жандарма, жандарм посмотрел на Штромберга, и оба они уставились на Мышецкого. Вице-губернатор поднялся из-за стола. Проверил, как ему стоится.

— Я поддержу вас, — закончил он, — когда рабочие депо поддержат вас! Всего хорошего, господа…

Он вышел из ресторана на улицу. «Зажать!» — вот чего хотелось ему сейчас, стиснуть чью-то хрипящую глотку и не разжимать пальцев до тех пор, пока не посинеет падаль…

И снова перед ним встал извечный вопрос: «Кто виноват? Почему среди умного и доброго народа процветают дешевые демагоги, люди без совести и сердца?..»

Он решил написать Плеве: «Дорогой Вячеслав Константинович, так-то и так-то… В моей губернии сам дьявол ногу сломает, а посему помогите разобраться». Ну, слова-то он найдет!

И суровый человек в камгаровом сюртуке, похожий обличьем на скромного сельского пастора, не задержит с ответом.

Но 15 июля под Плеве рванули бомбу на Обводном канале, и Мышецкий заплакал, узнав из газет подробности убийства. Сипягин — Плеве. Что-то будет? Вспомнил князь пьяную бабу и ее проспиртованный голос «А таперича што же это и вы-ходии-ит?»

Не выдержал — заплакал, сидя над раскрытой газетой:

— Вечная память… Вечная память…

Ненароком заскочил в кабинет Борисяк, сначала испугался, увидев Мышецкого плачущим, но потом заметил портретик Плеве в траурной рамке и, затворив двери, оставил князя в слезливой интимности.

* * *

Сергей Яковлевич навестил генерал-лейтенанта Панафидина. Коротко объяснил ему суть дела. Есть человек, в котором он-де лично заинтересован, и нельзя ли этого человека с первым же эшелоном выпихнуть из губернии куда-нибудь подальше. Например, в Маньчжурию?

— Хорошо, — сразу понял его генерал-«сморчок». — Я как раз готовлю эшелон запасных… Надеюсь, его можно отправить солдатом?

— Большего он и недостоин, — ответил Сергей Яковлевич. — Очень жаль честных людей, но этому негодяю, поверьте мне, только и место в могиле.

— Обещаю вам, князь, — закрепил разговор Панафидин…

Кобзев пришел к Мышецкому с сообщением, что сегодня ночью жандармы провели у него обыск, и снова попросил уволить его от причастия к делам губернии.

— Просто я не желаю, князь, приносить вам дальнейшие огорчения. Вы и так были достаточно добры ко мне…

Сергей Яковлевич вздохнул и спросил о другом:

— Что Борисяк?

— Борисяк склоняется к большевизму…

— И вы его осуждаете за это? — спросил Мышецкий.

— Да.

— А вот я осуждаю вас обоих. Где же правда?

Кобзев кашлянул, оглядел стены:

— Я всегда был откровенен с вами…

— И я, —